Поэмы 1918-1947. Жалобная песнь Супермена

К тому ж на башне угловой

дворца, чернеющего стройно,

он жертвы крошечной своей

такой смешной, такой спокойной —

уж не видал в часы ночей.

И отвернулся он от башни,

забыл случайного врага

и принял облик свой всегдашний:

хвост песий, когти и рога.

xxv

А перед взором звездочета

теперь, туманна и нежна,

как девственное сердце чье-то,

раскрылась прежняя луна.

Простер он руки, умиленный,

застыл со вздохом, как влюбленный,

вдруг различивший белый луч

руки, раскрывшей занавески;

и над землей, в жемчужном блеске,

узором мелких, нежных туч,

подобных перьям голубиным,

со всех сторон окружена —

струилась милая луна

по звездно-дышащим равнинам…

xxvi

Был снова строг и счастлив он.

В нем думы ясные воскресли

и свергли темный страх: «Не весь ли

чудесный мир теперь спасен?

И нужно ль сетовать отныне?

Уж не покоится на льдине,

коварно тающей средь волн

небытия сторожевого,

наш город царственный; он снова,

великих грез и смеха полн,

к луне потянется, прощенный…»

xxvii

Так думал он, и, восхищенный

лучистой нежностью небес,

он не приметил, как полез,

повис огонь пожара, словно

паук багровый, там, внизу,

на паутине крыш неровной.

Другой услышал бы грозу

нестройных песен, гул, удары,

могучий шум толпы – как вздох

прибоя тяжкого, – но старый

мудрец от радости оглох.

Вот тень его на башне четкой

исчезла, звонкою походкой,

с улыбкой детской, подобрав

полы, спускался он поспешно

меж круглых стен: да, да, конечно,

он опрометчив был, неправ;

сейчас к царю пойдет он, скажет:

царь, не тужи… Небесный свод,

как прежде, тих, и царь прикажет

гонцам порадовать народ!

xxviii

И вышел он на двор квадратный,

и, выйдя, замер: гул невнятный

из мрака хлынул; впереди

мелькали перья, копья, латы,

кривые тени… «Отойди,

безумье! – выбросив крылатый

рукав, воскликнул звездочет.

Я весть несу!» Но крик упорный

его прервал: «Вот, братья, вот —

колдун заморский, ворон черный,

а мы, – мы мучимся, пока

над нами шутит он с Нечистым!»

И камень, пущенный со свистом,

в висок ударил старика…

xxix

И минул год, и ночью млечной,

прозрачной, снова на людей

решил взглянуть певец беспечный.

О песни огненной своей

и о пророчестве злосчастном

он в одиночестве забыл,

и видом города ужасным

мечтатель опечален был.