На берегу Рио-Пьедра села я и заплакала

С той минуты, как мы пустились в путь, это первый человек, повстречавшийся нам, – ибо на дворе осень, и поля снова вверяют себя Господу в надежде, что он дарует им плодородие и что позволит человеку в поте лица своего снискать хлеб свой насущный.

– Здравствуйте, – говорит он старику.

– Здравствуйте.

– Как называется этот городок?

– Сан-Мартин-де-Ункс.

– Ункс? – переспрашиваю я. – Звучит как имя гнома!

Старик не понимает шутки, и я, слегка смутясь, направляюсь к дверям часовни.

– Нельзя, – останавливает меня старик.

Но дверь в часовню отворена. И я, хоть и смутно, потому что солнце светит ослепительно, вижу, что там внутри.

– Да мне бы на одну минутку… Я хочу помолиться.

– Сожалею, но не могу. Закрыто.

Он слушает мой разговор со стариком и не вмешивается.

– Ладно, пойдем отсюда, – говорю я. – Не станем спорить.

Он по-прежнему смотрит на меня пустым отчужденным взором.

– Разве ты не хочешь посмотреть часовню? – спрашивает он.

Я знаю – ему не нравится, как я себя веду. Он считает, что я – слабая, боязливая, не умеющая добиваться своего. Принцесса безо всяких поцелуев превратилась в жабу.

– Вспомни, что было вчера, – говорю я. – В баре тебе не хотелось продолжать спор, и ты прекратил его. А теперь, когда я поступаю точно так же, ты меня осуждаешь.

Старик бесстрастно слушает нас. Должно быть, он доволен – хоть что-то происходит перед ним, ибо здесь, в этом местечке, все утра, дни и ночи неотличимы друг от друга.

– Дверь не заперта, – обращается он к старику. – Если тебе нужны деньги, мы можем заплатить, хоть и немного. Но она хочет посмотреть церковь.

– Сейчас – нельзя.

– Ладно же! Мы все равно войдем!

И, схватив меня за руку, входит.

Сердце у меня колотится – старик может разозлиться, позвать полицию, испортить наше путешествие.

– Почему ты сделал это?

– Потому что ты хотела осмотреть часовню изнутри.

Но мне это не удается: глаза не смотрят – эти пререкания и то, как я отнеслась к запрету, уничтожили все очарование такого чудесного утра.

Я чутко прислушиваюсь к тому, что происходит снаружи, я представляю, как старик зовет полицию. Святотатцы. Грабители. Они нарушают закон, преступают запрет. Старик ведь сказал им – закрыто, час посещений прошел! Он немощен и дряхл, он не в силах был нас удержать, мы не проявили уважения к старости – и в глазах полиции это усугубит нашу вину.