Даже если всему придет конец

Поленница, муравейник, вручную расписанный дорожный знак, который предупреждает о том, что здесь «НЕУПРАВЛЯЕМЫЕ ДЕТИ И БЕСПЕЧНЫЕ ПЕНСИОНЕРЫ», я тут бывал во время прогулок и пробежек, иногда, если лето теплое, здесь полно мошек, которые роятся вокруг, и стоит только снять футболку, они липнут к животу, подмышкам и спине – к местам, где стекает пот, и это просто невыносимо, они неотвязно преследуют тебя на протяжении нескольких километров.

Сейчас воздух пуст, в лесу тихо. Слышно только монотонное шуршание шасси коляски и чемоданных колесиков.

– Элла часто выгуливала его пса, – Вилья говорит, уставившись на асфальт, глаза сияют над черной маской. – Его звали Аякс, черный лабрадор. Иногда я к ней присоединялась.

Смутные воспоминания: потрепанная неухоженная псина, красный поводок, дождливое лето, Вилья в резиновых сапожках идет под дождем с соседской девочкой в красном дождевике-пончо, бог ты мой, это же, наверное, лет десять прошло с тех пор? Старая охотничья собака, которую старик держал много лет, еще в те времена, когда разгуливал по лесу с ружьем и стрелял кабанов, ее, наверное, усыпили вскоре после того, как мы стали приезжать сюда каждое лето, невероятно, как она вообще это помнит.

– Как-то раз пес пошел с нами на озеро, мы с ним купались, и тогда как будто подружились с Аяксом, он плавал за палками и…

– Вряд ли вы там купались, – резко обрываю я ее, сам не понимая почему, – тебе было лет пять, не больше, вам бы ни за что не разрешили купаться без взрослых. Может, вы просто ножки мочили?

Под маской не видно, но мне кажется, она улыбается воспоминанию, в глазах сквозит улыбка, теперь почти единственный способ наладить контакт с ней – заговорить о ее раннем детстве, когда мы возимся с Беккой, я рассказываю ей, как она была новорожденной, как она только и делала, что срыгивала, какала, спала, вспоминаю ее первые словечки, показываю ее детскую одежку, которую мы хранили в качестве ретроприкидов для внуков и которая перешла теперь нашему последышу, и непостижимое умиление от того, что когда-то она сама носила эти платьица, слюнявчики и крошечные кофточки, наполняет покоем ее мятущуюся подростковую душу, и на самом ее дне обнаруживается беззащитность и нежность сродни Беккиным, которые когда-то жили и в ней.

– Как только доберемся до места, сразу расскажу пожарным, что он там, – заверяю я Вилью.

Она кивает.

– Один раз, когда мы к нему пришли, он сказал, что Аякс – самый лучший пес из тех, что у него жили.