Мир всем

Николай успел закончить Институт гражданских инженеров и занимался строительством.

– Вечная профессия, – сказала мама, – какие бы революции ни происходили, человеку всегда будет нужен кров.

Николай аккуратно повесил на рогатую вешалку пальто и фетровую шляпу с каракулевой отделкой, но шарф снимать не стал, картинно закинув один край через плечо.

– Добрый день, Евпраксия Поликарповна, родители передают вам поклон. – Он пригладил рукой волосы с небольшими залысинами у висков и шагнул к Марине.

Она сидела в кресле, кутаясь в тёплую шаль и поджав под себя ноги. Каким-то образом в городе стало туго не только с продовольствием, но и с дровами, хотя уж чего-чего, а лесами Россию-матушку природа не обделила. Но с началом революционных преобразований лесорубы куда-то подевались, на рынок перестали привозить подводы с дровами, и по квартирам перестали ходить заезжие продавцы с вопросами:

«Хозяева, в дровцах не нуждаетесь? Есть отменные, берёзовые, горят чище пороха!»

Накануне днём мама притащила разбитый деревянный ящик, который сейчас весело потрескивал углями в буржуйке.

– Рад видеть вас в добром здравии, Мариночка, – мягко сказал Николай. Он всегда говорил негромко, будто робея, хотя общие знакомые утверждали, что Лохову палец в рот не клади, и на службе он умеет отдавать распоряжения самым наисуровейшим тоном. При виде мандаринов в вазе его глаза расширились: – О, откуда такая немыслимая роскошь? Ну надо же, настоящие мандарины!

– Угощайтесь, – дежурно предложила Марина, отчаянно надеясь, что Николай откажется, сделав вид, что терпеть не может мандарины, и вообще, только что съел пару фунтов и сыт по горло.

Нимало не смущаясь, он взял из вазы верхний мандарин и сколупнул с него кусочек корочки:

– Божественно! А запах!

Сама Марина позволила себе только один мандарин, когда собирала их с пола, и один мандарин съела мама, долго отнекиваясь:

– Нет-нет, Мариночка, тебе нездоровится, нужны витамины.

Безвременье… Лучшее слово к действительности не подбиралось: там, где бал правят голод, война и разруха, а время ожидания лучшей доли растягивается в бесконечность. Это только часы радости бегут слишком быстро, даже если ты умоляешь их ненадолго замереть.