Госпожа отеля «Ритц»

Она открывает окно; внизу нацистские солдаты разговаривают и смеются, как школьники на каникулах.

– Почему ты вел себя, как нашкодивший ребенок? – Бланш вздрагивает, отходит от окна и наконец поворачивается к Клоду, который все еще сжимает ручку кейса.

– У меня с собой… – Он начинает нервно смеяться, его аккуратные усики дрожат, а глаза навыкате часто моргают. – Ах, Бланшетт, глупая ты женщина! У меня здесь документы. – Он барабанит по корпусу атташе-кейса. – Нелегальные. Бланки проездных и демобилизационных документов.

Я украл их из гарнизона, чтобы использовать здесь, в Париже, для… для тех, кому они могут понадобиться. Меня могли бросить в тюрьму, если бы нацисты обнаружили их.

– Боже мой, Клод! – Теперь настала ее очередь побледнеть; она опускается в кресло, представляя, что могло случиться. – О, Клод! Ты должен был сказать мне, когда мы уезжали из Нима.

– Нет. – Клод качает головой, теребя воротник рубашки. – Нет, Бланш. Есть вещи, о которых тебе не следует знать. Для твоего же блага.

И он снова становится собой, муж Бланш, ее раздражающе французский муж со своими строгими принципами и идеальным произношением.

Они женаты уже семнадцать лет, а он все еще пытается сделать из непокорной американки послушную жену-француженку.

– Ах, Клод, мы ведь не будем сейчас заводить эту старую песню? После всего, что мы пережили за этот год. После сегодняшнего дня.

– Я понятия не имею, что ты имеешь в виду, – чопорно заявляет ее муж. Раньше этот тон был для Бланш красной тряпкой. С легким уколом совести она вспоминает, что некоторые дыры в обоях появились еще до их отъезда.

По вине летающих ваз и подсвечников, по причине длительных споров о природе брака. В частности, их брака.

Но сегодня Бланш слишком устала и сбита с толку, чтобы ругаться. И слишком хочет пить. Когда она в последний раз пила? Прошла вечность. Она смеется, несмотря на неприятный звон в ушах. Немецкое вторжение – круг ада, где тебя поджаривают на медленном огне.

– Ну вот и все. – К своему удивлению, Бланш вынуждена смахнуть неожиданно выступившую слезу.

 – Все это было не так уж плохо. Пока не закончилось.

– О чем ты? – Клод, который осматривает комнату в поисках места, где можно спрятать контрабандные бумаги, хмурится.

– Ничего не изменилось. После тех месяцев в Ниме, когда мы… когда у нас была настоящая семья. Париж перешел под власть Германии, но ты все еще лжешь мне.

– Нет-нет, все совсем не так. – К удивлению Бланш, Клод произносит эти слова с грустью.