Горький вкус соли

«Господи, спаси и сохрани, Господи, спаси и сохрани», – безостановочно молилась она, не зная, за кого просить больше: то ли за сбежавшего Гришку, то ли за Витьку.

– Сейчас, милые, сейчас, – она взяла сыромятную нагайку с телеги, ощупала ее.

«Хорошо, что шлепок без свинца», – тяжело вздохнув, ссутулившись, будто наказание ждало её саму, она пошла в дом.

– Ты иди давай, лошадь распряги, коров подои да накорми всех, – гаркнул на неё муж и со злостью вырвал нагайку из рук. – Да побыстрее, лошадь, чай, работала всю неделю, не то, что вы тут, тунеядцы.

– Иду уже, иду.

Дуня хотела было взять телогрейку, но её на крючке не оказалось.

«Хорошо хоть телогрейку взял, не замёрзнет», – промелькнула мысль, и на душе стало хоть чуточку спокойнее.

– Гусей-то куда девать? В курятник или на улице оставить? – спросила она.

– Вот дура баба, она и есть дура! Они же все перья у кур повыдёргивают!

– А ты что стоишь, скидывай портки давай! – тут же приказал он Вите, который молча стоял в углу.

– Да поняла я, поняла, чё орать-то!

Дуня вышла в сени, еле сдерживая слёзы. Из всей своей семейной жизни, начавшейся рано – ей тогда едва семнадцать исполнилось – она прекрасно знала, что остановить Фёдора уже не сможет, а если попытается, он будет только свирепеть и свирепеть, а потом и ей достанется под горячую руку. Она прижалась спиной к двери, пытаясь освоиться в потёмках и найти какой-нибудь тулуп. Несмотря на то что осень стояла тёплая, вечерами уже холодало, а наутро трава покрывалась изморозью.

Рвано дыша, прижав ладони к груди, Дуня метнулась на задний двор, но, увидев Снежку, остановилась. Дуновение ветра немного успокоило её.

«Было же что-то хорошее… только что? – она попыталась вспомнить и ухватиться за последнюю мысль, давшую ей маленькую радость. ? Ах, телогрейка! – она слегка улыбнулась, подошла к лошади и погладила её по морде.

– Снежка, Снежечка… – приговаривала Дуня, распрягая лошадь.

Та стояла смирно, будто понимая всё, что творилось у хозяйки на душе, и даже глаза её, полуприкрытые длинными белыми ресницами, такие же грустные, как и Дуни, поблескивали в полумраке, отражая печальный свет луны.

– Устала, милая, устала, моя пригожая.