Дороги, которым нет конца

Фокусировка ее глаз перескочила справа налево, и она увидела Делию, сидевшую на стуле у стены. Мэри удивилась, обнаружив в комнате еще одного человека.

– Ой, привет. Я вас не заметила. – Она потянулась к очкам с чудовищными линзами и водрузила их на переносицу. Ее голова склонилась набок, пока она изучала лицо Делии. Потом она наклонила голову в другую сторону и, наконец, вернула ее в среднее положение. – Это вы.

Делия встала и протянула руку:

– Привет, я Де…

Мэри схватила ее руку обеими руками.

– Я знаю, кто вы такая.

 – Она трясла и раскачивала ее руку. – Просто не могу поверить, что вы стоите в моей комнате.

Одно из моих занятий – развлекать людей. В сущности, это мое единственное занятие. Выполняя эту миссию, я починил отцовский автобус свозил на концерты в окрестностях столько медсестер и пациентов, сколько мог увезти. Без ночевки, только туда и обратно. А Делия Кросс была здесь любимой певицей. Каждый раз, когда она собиралась выступать в пределах нескольких часов от Буэна Висты, я получал запросы на автобусную экскурсию.

После каждой экскурсии Мэри сохраняла корешки билетов, программки и афиши, и теперь каждая из них была вставлена в рамку и висела на одной из окружающих нас стен. Живой мемориал Делии Кросс.

Мэри посмотрела на меня, смахнула с лица волосы и потянулась за помадой, которая лежала на тумбочке рядом с ее кроватью.

– Ты должен был сказать мне.

– А ты бы мне поверила?

– Нет. Но тебе следовало попытаться.

Она свинтила колпачок, но ее рука слишком сильно дрожала.

Это грозило неприятностями. Делия опустилась на кровать рядом с ней.

– Можно мне?

Мэри пыталась лежать тихо, пока Делия накладывала помаду на ее губы. Ее тело выражало эмоцию, которую не могло выразить ее лицо. Когда они закончили, я положил футляр с гитарой в ногах ее кровати, отпустил тормоз, удерживавший колесики, и покатил ее к широкой двери.

– Ты готова, милая?

– Полагаю, ты не собираешься рассказать мне, что происходит?

– Нет.

Она держала Делию за руку, пока мы шли по коридору.

– Купер О’Коннор!

– Да, мэм.

– Ты у меня в долгу.

Я рассмеялся:

– Тогда считай это умилостивлением.

Она задрала нос.

– Уми-лости… что?

Коридор выходил в большую открытую комнату, где большой чернокожий мужчина в костюме и черных лакированных туфлях потихоньку разминал пальцы на клавиатуре пианино.

– Умилостивление, – произнес он через плечо.

Мэри повернулась к нему:

– Только не ты тоже!

Он заиграл громче.