Тихий Дон. Том 2

На черных жестких, как конский волос, кудрях его приплюснуто, зеленым блином, сидела фуражка со следом кокарды, уцелевшая, наверное, еще от германской войны. Он стоял вольно, черными толстыми пальцами с засохшей на ногтях кровью трогал расстегнутый ворот нательной рубахи и острый, в черной щетине, кадык. С виду он казался равнодушным, но вольно отставленная нога, до коленного сгиба уродливо толстая от обмотки, навернутой на портянку, дрожала мелкой ознобной дрожью. Остальные были бледны, безличны. Один он бросался в глаза дюжим складом плеч и татарским энергичным лицом.

Может быть, поэтому командир батареи и обратился к нему с вопросом:

– Ты кто такой?

Мелкие, похожие на осколки антрацита глаза красноармейца оживились, и весь он как-то незаметно, но ловко подобрался:

– Красноармеец. Русский.

– Откуда родом?

– Пензенский.

– Доброволец, гад?

– Никак нет. Старший унтер-офицер старой армии. С семнадцатого попал, и так вот до этих пор…

Один из конвоиров вмешался в разговор:

– Он по нас стрелял, вражина!

– Стрелял? – кисло нахмурился есаул и, уловив взгляд стоявшего против него Григория, указал глазами на пленного.

 – Каков!.. Стрелял, а? Ты что же, не думал, что возьмут? А если за это сейчас в расход?

– Думал отстреляться. – Разбитые губы поежились в виноватой усмешке.

– Каков фрукт! Почему же не отстрелялся?

– Патроны израсходовал.

– А-а-а… – Есаул похолодел глазами, но оглядел солдата с нескрываемым удовольствием. – А вы, сукины сыны, откуда? – уже совсем иным тоном спросил он, скользя повеселевшими глазами по остальным.

– Нибилизованные мы, ваше высокоблагородие! Саратовские мы… балашовские… – заныл высокий длинношеий парень, часто мигая, поскребывая рыжевато-ржавые волосы.

Григорий с щемящим любопытством разглядывал одетых в защитное молодых парней, их простые мужичьи лица, невзрачный пехотный вид. Враждебность возбуждал в нем один скуластый. Он обратился к нему насмешливо и зло:

– На что признавался? Ты, небось, ротой у них наворачивал? Командир? Коммунист? Расстрелял, говоришь, патроны? А мы тебя за это шашками посекем – это как?

Красноармеец, шевеля ноздрями раздавленного прикладом носа, уже смелее говорил:

– Я признавался не от лихости.

Чего я буду таиться? Раз стрелял – значит, признавайся… Так я говорю? Что касаемо… казните. Я от вас… – и опять улыбнулся, – добра не жду, на то вы и казаки.

Кругом одобрительно заулыбались. Григорий, покоренный рассудительным голосом солдата, отошел.