Шум падающих вещей

Однажды поздно вечером Аура вернулась домой с посиделок с подругами, которые в моем городе называют английским словом shower, подразумевая дождь подарков, которыми осыпают будущую мать. Она вошла очень тихо, наверняка стараясь не разбудить меня, но я не спал, а сидел и писал конспект занятия, посвященного этому самому фон Иерингу, ввергшему меня в очередной кризис.

– Почему бы тебе не поспать? – сказала она, скорее утвердительно, чем вопросительно.

– Я работаю, – сказал я. – Закончу и пойду спать.

Помню, как она сняла легкое пальто (нет, не пальто, скорее, плащ), повесила на спинку плетеного стула, облокотилась на дверной косяк, одной рукой поддерживая огромный живот, другой провела по волосам; это была долгая прелюдия, которую люди устраивают, когда не хотят говорить того, что собираются сказать, и надеются чудом освободиться от этой обязанности.

– О нас говорят.

– Кто?

– В университете. Не знаю, люди, студенты.

– А преподаватели?

– Не знаю. Студенты точно. Пойдем ляжем, я расскажу тебе.

– Не сейчас. Завтра. Сейчас мне надо работать.

– Уже больше двенадцати. Мы оба устали. Ты устал.

– У меня работа. Надо подготовиться к лекции.

– Но ты устал и не спишь, а если не спать, трудно готовиться.

Она посмотрела на меня в желтом свете столовой и спросила:

– Ты не выходил сегодня, да?

Я не ответил.

– Ты не мылся, – продолжала она. – Так и не оделся с утра, просидел тут целый день. Люди говорят, что тот случай изменил тебя, Антонио. Я говорю им, конечно, изменил, не надо быть идиотами, еще бы он тебя не изменил.

– Не хочу, – пролаял я. – Никто тебя не спрашивал.

Разговор мог бы на этом окончиться, но тут Аура что-то поняла. Я увидел на ее лице выражение человека, внезапно что-то осознавшего, и она задала мне один-единственный вопрос.

– Ты ждал меня?

Я снова промолчал.

– Ты меня ждал? Волновался?

– Я готовился к занятиям, – сказал я, глядя ей в глаза. – Или готовиться тоже нельзя?

– Ты волновался за меня, – сказала она.

Ты ничего об этом не знаешь, – хотелось мне сказать. Ты выросла в другом месте. У нас нет общей почвы – и это мне тоже хотелось сказать, – ты не можешь понять, и никто не может объяснить тебе. Я не могу объяснить тебе. Но слова застряли у меня в горле.