Подросток

А назавтра поутру, еще с восьми часов, вы изволили отправиться в Серпухов: вы тогда только что продали ваше тульское имение, для расплаты с кредиторами, но все-таки у вас оставался в руках аппетитный куш, вот почему вы и в Москву тогда пожаловали, в которую не могли до того времени заглянуть, боясь кредиторов; и вот один только этот серпуховский грубиян, один из всех кредиторов, не соглашался взять половину долга вместо всего. Татьяна Павловна на вопросы мои даже и не отвечала: «Нечего тебе, а вот послезавтра отвезу тебя в пансион; приготовься, тетради свои возьми, книжки приведи в порядок, да приучайся сам в сундучке укладывать, не белоручкой расти вам, сударь», да то-то, да это-то, уж барабанили же вы мне, Татьяна Павловна, в эти три дня! Тем и кончилось, что свезли меня в пансион, к Тушару, в вас влюбленного и невинного, Андрей Петрович, и пусть, кажется, глупейший случай, то есть вся-то встреча наша, а, верите ли, я ведь к вам потом, через полгода, от Тушара бежать хотел!

– Ты прекрасно рассказал и все мне так живо напомнил, – отчеканил Версилов, – но, главное, поражает меня в рассказе твоем богатство некоторых странных подробностей, о долгах моих например.

– Подробности? Как достал? Да повторяю же, я только и делал, что доставал о вас подробности, все эти девять лет.

– Странное признание и странное препровождение времени!

Он повернулся, полулежа в креслах, и даже слегка зевнул, – нарочно или нет, не знаю.

– Что же, продолжать о том, как я хотел бежать к вам от Тушара?

– Запретите ему, Андрей Петрович, уймите его и выгоните вон, – рванула Татьяна Павловна.

– Нельзя, Татьяна Павловна, – внушительно ответил ей Версилов, – Аркадий, очевидно, что-то замыслил, и, стало быть, надо ему непременно дать кончить. Ну и пусть его! Расскажет, и с плеч долой, а для него в том и главное, чтоб с плеч долой спустить.

IV

– Бежал я, то есть хотел к вам бежать, очень просто. Татьяна Павловна, помните ли, как недели две спустя после моего водворения Тушар написал к вам письмо, – нет? А мне потом и письмо Марья Ивановна показывала, оно тоже в бумагах покойного Андроникова очутилось.