Без семьи

Виталис шёл большими ровными шагами и нёс Душку на плече или в мешке, а собаки бежали мелкой рысью возле него.

По временам Виталис ласково обращался к ним иногда на французском, а иногда на каком-то непонятном мне языке.

Ни он, ни собаки, по-видимому, совсем не устали. Не то было со мной: физическая усталость и нравственное потрясение довели меня до полного изнеможения. Я едва волочил ноги и с трудом брёл за моим хозяином. Однако я не смел просить его остановиться.

– Ты, вероятно, сильно устал от своих сабо[5 - Сабо? – башмаки на деревянной подошве или целиком сделанные из дерева, которые обычно носили крестьяне во Франции.

Слова эти меня ободрили. Я давно мечтал иметь настоящие башмаки. В нашей деревне только сыновья мэра и хозяина харчевни носили башмаки.

– А далеко ещё до Юсселя?

– Тебе, наверно, очень хочется иметь башмаки! – засмеялся Виталис. – Хорошо, я куплю тебе башмаки на гвоздях, кроме того, куплю бархатные штаны, куртку и шляпу.

Какой добрый человек мой хозяин! Разве бы злой обратил внимание на то, что меня утомляют тяжёлые сабо?

Башмаки, башмаки на гвоздях! Бархатные штаны, куртка, шляпа! Ах, если б матушка Барберен увидела меня, как бы она была счастлива, как гордилась бы мною… Как жаль, что до Юсселя ещё так далеко!

Несмотря на обещанные мне башмаки и бархатные штаны, я чувствовал, что не в силах больше идти.

К счастью, мне на помощь пришла погода. Небо, бывшее с утра ясным, к вечеру покрылось серыми тучами, и вскоре начался мелкий дождь, который не прекращался.

Виталис был хорошо защищён от дождя своей овчиной, так же как и Душка, который при первых каплях дождя проворно спрятался к нему на грудь. Но собакам и мне нечем было покрыться, и мы вскоре промокли до костей. Я совсем закоченел от холода.

– Ты легко простужаешься? – спросил меня хозяин.

– Не знаю. Я не помню, чтобы когда-нибудь был болен.

– Отлично, отлично. Положительно в тебе есть кое-что хорошее. Однако я не хочу напрасно рисковать твоим здоровьем. Вон видна деревня, там мы и переночуем.

Но в этой деревне не оказалось харчевни, и никто не хотел принять к себе бродягу, за которым тащились ещё ребёнок и три собаки, с головы до ног покрытые грязью. «Здесь нельзя ночевать», – говорили нам и перед самым носом запирали дверь.