Господа офицеры

Все было сделано, проверено и перепроверено, но Гавриил не мог усидеть на месте и метался по шалашу.

– Отдохните, Гаврила Иванович, – урезонивал Захар; он набивал для поручика папиросы. – Еще часа четыре спокойно поспать можно, я разбужу.

– Да, да, отдохнуть надо. – Гавриил сбросил сапоги, прилег на топчан, но тут же вскочил. – Ужин роте не давать!

– Ясное дело, не давать, – подтвердил Захар. – Мы этот ужин аккурат в обед съели, чего же давать-то?

– Как считаешь, Захар, я все сделал?

– А остальное в руках Божьих, – сказал Захар степенно.

 – Как выйдет, так и выйдет. Спи, Гаврила Иванович, разбужу, когда время твое придет.

Поручик послушно лег, но долго еще метался на жестком ложе, хотя думал уже не столько о предстоящем сражении, сколько о себе. То он метким выстрелом повергал наземь рослого турка, занесшего ятаган над Бряновым; то впереди своих солдат захватывал батарею и с торжеством дарил турецкие пушки Тюрберту; то по великому везенью и личной отваге врывался в глубину турецкого расположения, а потом гордо кидал к ногам Хорватовича захваченное знамя.

В голову лезли мысли и дерзкие, и наивные, но ни на одно мгновение он не подумал, что может быть ранен или даже убит, что этот первый бой в его жизни может оказаться последним. И не потому, что гнал от себя такие думы, а потому, что дум этих не было вообще: после двух скоротечных перестрелок он уверовал не только в то, что не струсит, но и в то, что его никогда не убьют. Война начала рисоваться просторной ареной для подвигов, в мечтах о которых он наконец-таки и уснул.

Захар тихо возился в шалаше. Он мог бы и не делать того, что делал, мог бы оставить до будущего, но не только не оставлял, а, наоборот, искал себе работу, неодобрительно прислушиваясь к вздохам Гавриила. И только когда вздохи эти прекратились, когда он убедился, что барин его уснул крепко и безмятежно, он оставил все дела. Посидел, сосредоточенно глядя перед собой, а потом опустился на колени и начал беззвучно молиться, истово кладя поклоны. Он не знал ни одной подходящей молитвы, но горячо и искренне просил сохранить жизнь ему и рабу Божию Гавриилу.

– Потом жизнь возьмешь, Господи, – бормотал он. – Потом, на родине: не дай на чужбине дух испустить, Господи, Боже ты наш…

Закончив эту полуязыческую молитву, он степенно перекрестился, лег на солому, укрылся полушубком и через минуту храпел мощно и мирно, будто собирался на рассвете не в бой, а на покос.

Передовой отряд выступил, когда чуть забрезжил рассвет.