Господа офицеры

Суетилась она от смущения, а виной тому было появление молодых людей в мундирах и при оружии. Постоянные гости, к которым она давно привыкла, вели себя запросто: сидели в расстегнутых сюртуках, просили кваску похолоднее и по-свойски звали ее Сидоровной.

Молодые люди тоже чувствовали себя не в своей тарелке. И хозяин, и гости были старше их, давно знали друг друга не только по службе, а «монстры» что-то не появлялись, и разговор никак не клеился. Гедулянов вел скучнейшую беседу с Терехиным о преимуществах кабардинских лошадей, хозяин толковал о погоде, чиновник жаловался на поясницу, а отец Андрей, умно улыбаясь в любовно расчесанную бороду, вставлял замечания большей частью загадочного свойства:

– Лошадь – тварь женского рода.

– Позвольте, а если жеребец?

– Все равно женского. Вы о ней как о женщине говорите, как о женщине думаете. Право, господа, проверьте.

– Кабардинки в лаве ушами прядут, – говорил прапорщик, упрямо не соглашаясь признавать выдающихся свойств у местной породы. – Мне казаки рассказывали.

– Прядут те, которые выезжены скверно, – басил чернобородый мрачноватый капитан. – Извольте выездить, а уж потом требуйте с коня. А выносливы-то, батенька, выносливы-то каково! При особом театре военных действий, коим является Кавказ, – незаменимая лошадь. Круч не страшится, жрет что ни попадя…

– Человек – скотина всеядная, – сказал отец Андрей: у него была способность говорить глупости, умно улыбаясь. – Потому и пост введен. Потому и соблюдать их надобно. Не токмо ради исполнения заветов, но и на пользу сущую.

– Для сущей пользы к столу прошу, – сказал хозяин, гостеприимно растопырив руки, точно сгоняя кур. – Прошу, господа, прошу, у хозяйки пироги перестоятся.

Не успели рассесться, как вошли дамы. Матушку и чиновницу Владимир почти и не приметил, потому что во все глаза смотрел на трех сестер Ковалевских.

«Монстры» выплыли, как гусыни: плавно, неторопливо, строго одна за другой. Были они погодками, похожими друг на друга, как патроны: крепенькие, кругленькие, с материнским пушком на крутых щеках.

Только средняя, семнадцатилетняя Тая, путала это сходство: пшеничный ус отца перебил в ней материнскую южную жгучесть, породив копну огненно-рыжих кудрей, но оставив колючие черные бровки. Сестры заученно присели, пролепетали что-то, изо всех сил стараясь не глядеть на молодых людей, и с шелковым шелестом уселись на стулья.

– Благословим трапезу и почнем, – сказал отец Андрей, заправляя крест за вырез рясы.