Господа офицеры

– Мария Ивановна, Машенька, – начал он, но начал так робко, что сердце ее защемило вдруг от жалости к нему. – Я искал вас и, по счастью, нашел быстро, но, верьте мне, я бы прошел всю Россию, чтобы найти вас. Я не шучу, не смеюсь, я знаю, что слова мои избиты и затерты, но они искренни, Машенька, они идут от сердца, а сердце это бьется для вас. Знайте же это, знайте и помните: есть сердце, которое болит и радуется за вас. Я пришел, чтобы сказать вам об этом, сказать и уйти. Если потребуете, навсегда.

– Зачем же навсегда? – тихо-тихо спросила Маша, строго глядя перед собой и боясь шевельнуться.

– Машенька! – Он нашел ее руку; она не давала ее, прятала, но он все же нашел и прижал к губам. – Машенька, я люблю вас. Нет, нет, ничего не говорите! Я знаю, вы еще очень молоды, вам надо еще кончить ученье. А я буду ждать. Слышите, Машенька, я буду ждать вас всю жизнь!

– Молчите, – шепнула она, чуть сжав его руку. – Молчите же, а то я зареву сейчас.

Аверьян Леонидович поспешно закивал и замер, улыбаясь и глядя на нее счастливыми влажными глазами.

– Мы будем работать, – сказала она. – Вы слышите? Мы будем работать, мы будем приносить пользу, мы сделаем счастливыми множество людей, ведь правда?

– Правда, Машенька.

– Я все же поступлю на курсы. Ну зачем мне этот противный пансион? Там учат манерам, а не труду на благо народа. А я хочу труда. Я так хочу работать и… – Она запнулась, не зная, следует ли ей признаваться. – И страдать.

– Зачем же страдать, Машенька? Мы будем…

– Страдать во имя какой-нибудь идеи – это прекрасно!

– Да, да, это прекрасно, – тотчас же согласился он. – Я тоже закончу в университете и стану врачом. И мы уедем с вами далеко-далеко, где люди еще не знают, что такое лекарства, врачи, наука.

– Вы будете лечить их, а я учить детей! – с восторгом подхватила Маша. – Учить детей грамоте – это благородно, правда?

– Это прекрасно, Машенька! Это прекрасно!

По дальней аллее к ним неторопливо шла Дуняша.

– Я знаю, что у меня послушные и, главное, великодушные дети, – говорил за чаем Иван Гаврилович. – Да, да, великодушные, Софи! Великодушие, прекрасное и гордое русское великодушие они унаследовали от Ани.