Седьмая щелочь. Тексты и судьбы блокадных поэтов

Тихонов, тоже чуть не погибший в тридцатые, нечаянно «уведя» за собой в пыточные подвалы цвет ленинградской фронды, во время блокады находится в процессе перемены: собственно человеческое, свободное, свое в нем угасает, уступая роли Главы блокадного дозора, который начинается от Смольного.

Даже к Крандиевской на отсутствие огонька заходит завхоз и управдом блокадной литературы Всеволод Вишневский, проведать и проверить, и, ничего в ней не поняв, описывает эту сцену в своем дневнике, замечательно полезном, кстати, для понимания реалий блокадной литературы.

Перед нами история постоянных соприкосновений, контактов, контрактов.

Аллегория и реставрация

Блокадная репрезентация – превращение катастрофы в образ – всегда была и остается по сей день невероятно сложной задачей: на это (почти) невозможно смотреть. Однако и притяжение, сила вращения и привлечения тут значительны. Именно об этом парадоксе пишет посетитель блокадного города Вадим Шефнер через четверть века после события.

ФАНТАСТИКА

Как здесь холодно вечером,

в этом безлюдном саду,

У квадратных сугробов

так холодно здесь и бездомно.

В дом, которого нет,

по ступеням прозрачным взойду

И в незримую дверь постучусь

осторожно и скромно.

На пиру невидимок

стеклянно звучат голоса,

И ночной разговор

убедительно ясен и грустен:

«Я на миг, я на миг,

я погреться на четверть часа». —

«Ты навек, ты навек,

мы тебя никуда не отпустим.

Ты всё снился себе,

а теперь ты к нам заживо взят.

Ты навеки проснулся

за прочной стеною забвенья.

Ты уже на снежинки,

на дымные кольца разъят,

Ты в земных зеркалах

не найдешь своего отраженья.

    1969

В тексте Шефнера есть ряд приемов, которые делают взгляд на блокаду возможным (равно по внутренним причинам творческой задачи и внешним причинам цензуры): он переносит блокадный опыт в область фантастического, иного и делает агентов, обладателей этого опыта, бесплотными и невидимыми, чтобы на них было не так больно смотреть.

Предполагаю, что блокадная катастрофа оказалась важным «подспорьем», источником именно для «фантастической» репрезентации: из важных имен здесь не только Шефнер, но и послеблокадный Гор, но и Стругацкие. В жанровых правилах фантастики событие оказывается измененным, дислоцированным / рассказанным по-другому: с точки зрения другого времени, или другого места, или другой субъектности, например языковой (потому инопланетные фантазии оказываются настолько популярны).