Все романы

Шурка затормозил, упер ноги в грязь и набычился.

– Шурка! – закричал Кондрат, – идем дальше, не дури, я пошутил!

Матросы остановились с видом праздных рыцарей, которых оживляет возможность походя совершить нетрудный и приятный подвиг. Ничто так не провоцирует дремлющие силы, как надкушенный плод революционной вседозволенности.

– А что, – цыкнул торпедой слюны сигнальщик, – неплохая мысль.

Шурка приблизился к крайней старушке, которая прятала руки в карманы красной нейлоновой куртки, перекрещенной коричневым клетчатым платком.

– А сколько рублей пенсии, мать? – спросил он.

Жалобы примолкли. Униженные и оскорбленные уставились на морских витязей. Зрелище было приятным, и приятно было даже праздное любопытство, потому что выражало солидарность.

– Двести шесть рублей, – сказала старушка.

– Девять долларов, – перевел сигнальщик.

– А у других сколько?

– Да ведь у кого сколько. Вон у него – четыреста.

– Так, – наморщился Шурка.

 – Десять на двацать пять считаем – двести пятьдесят баксов на кагал. А за сколько месяцев?

– Пятый месяц табуретки грызем! – зашумел чайник. – А грызть-то уже нечем, – раззявил розовые десны.

Кондрат потащил Шурку за ремень.

– У нас столько нету, Шура, – негромко буркнул он. – А корабельные у Ольховского, он не даст.

– И правильно не даст. Самим нужны.

– Ну так чё ты вхолостую заводишься? Давай сходим обратно на базар, продуктов им немного купим, что ли.

Старушки подали голос и замахали в том духе, что их положение не стоит вмешательства и беспокойства:

– Да чего, сынки, вы себе не думайте! Кому дети помогают, у кого огород. Не помрем. У нас тут немцы тоже суп раздают почти каждый день.

– Дойче зуппи, – сказал сигнальщик и высморкался, прикрыв лицо. – Во, твою мать…

Возможно, история с куртками еще жгла Шурку и требовала компенсации. Возможно, ощущение своей безнаказанности во всех поступках последних месяцев раздвинуло для него границы нормы и реальности.

Возможно, у него вообще была повышенно активная жизненная позиция, и последние события его в этой позиции укрепили, как в танке. Многое возможно, хотя определенно утверждать ничего нельзя. Но реальные следствия были следующие:

…Психология подвига вообще вещь интересная и заслуживающая отдельного рассмотрения. Проклятая гололедица, сказал Александр Матросов, падая на амбразуру.