Огнем и мечом

Однако наместник, совершенно погруженный в горестные свои раздумья, продолжал расхаживать, будя шагами уснувшее эхо.

– Ваша милость! А ваша милость!.. – сказал Редзян.

Скшетуский поглядел на него невидящим взглядом и вдруг как бы очнулся.

– Редзян, ты смерти боишься? – спросил он.

– Кого? Как это смерти? Что это вы, сударь, говорите?

– Кто на Сечь едет, тот не возвращается.

– Так чего же вы тогда, ваша милость, едете?

– Мое дело. Ты в это не мешайся. Но тебя мне жаль, ты еще мальчишка, и хотя плут, но там плутнями немногого добьешься.

Возвращайся-ка в Чигирин, а потом в Лубны.

Редзян принялся чесать в затылке.

– Я, мой сударь, смерти ой как боюсь, ведь кто ее не боится, тот Бога не боится – его воля упасти или уморить, но раз уж вы, сударь, добровольно на смерть идете, так это вашей милости грех будет, господский; не мой, не слуги; потому я вашу милость и не оставлю. Я ж не холопского звания, а шляхтич, хотя и бедный, и самолюбие тоже имею.

– Знаю я, что ты верный слуга, однако скажу тебе вот что: не поедешь по доброй воле, поедешь по приказу.

Другого выхода нету.

– А хоть убейте, ваша милость, не поеду. Что же это ваша милость себе думает, иуда я какой или кто? Выходит, я хозяина на погибель выдать должен?

Тут Редзян, прижав к глазам кулаки, принялся в голос реветь, из чего пан Скшетуский понял, что таким путем его не проймешь, а жестко приказывать не хотел, так как ему было паренька жаль.

– Слушай, – сказал он, – никакой такой помощи ты мне оказать не сможешь, я ведь тоже добровольно голову под топор класть не стану, но зато отвезешь в Разлоги письма, которые для меня самой жизни важней.

Скажешь там ее светлости и князьям, чтобы тотчас же, без малейшего промедления, барышню в Лубны отвезли, иначе бунт их врасплох застанет. Сам же и присмотришь, чтобы все как надо было сделано. Я тебе важную функцию доверяю, друга достойную, не слуги.

– Пускай ваша милость кого другого пошлет, с письмом всякий поедет.

– А кто у меня тут есть доверенный? Обалдел ты, что ли? Еще раз тебе говорю, спаси ты мне жизнь хоть дважды, а такой службы не сослужишь; я же извелся просто, думая, что с ними станется, и от горя меня лихорадит даже.

– О Господи! Придется, видно, ехать, только мне так жаль вашу милость, что подари мне ваша милость даже этот пояс крапчатый, я бы и то не утешился.

– Будет тебе пояс, только исполни все как следует.

– Не надобно мне и пояса, лишь бы ваша милость ехать с собою позволила.