Двоюродная жизнь

 – Скучаешь без баб, поди?

Нуарбель коротко хохотнул в ответ, весь под впечатлением удачного доклада и даже в предвкушении особого королевского благоволения и, значит, новых карьерных взлетов – ведь Его Величество согласился с докладом и решил по докладу принять крутые меры – ах, бедный граф Виллиен-Дезоле! Бедный маршал! – но через мгновение он вспомнил, что нельзя допускать такого панибратства со стороны пусть королевского, но все же телохранителя.

– Месье! – сказал он. – Ценю ваше расположение, уважаю вас, однако я вам все же не братец.

– Не задирай нос, братец! – и телохранитель совсем уже нагло похлопал его по плечу. – Ты граф Нуарбель, тоже ценю и уважаю! А я – герцог де ла Круа де Жерузалем, герб и корону моему предку дал король Бодуэн этак полтыщи лет назад. Съел?

– Простите, ваша светлость, – поджал губы Нуарбель.

– Пустое, пустое, граф! – и телохранитель нагнулся к нему; он был громадного роста; нагнулся и зашептал: – Ну что, кот, пойдешь по мышам? Тут много разных красоток хвостиками виляет…

* * *

Граф Нуарбель познакомился с двумя милыми сестрами-баронессами, завел с младшей быстрый роман, и она познакомила его с графиней Дианой дю Серрей – не слишком молодой, полноватой, чуть приземистой, но неизъяснимо очаровательной.

Диана уступила мольбам Нуарбеля и назначила ему свидание в одном из переходов дворца, он был очень настойчив, и она пала… Там за поворотом была пустая комната.

Наутро стражники застали их в постели. Нуарбель не знал, что Диана – одна из фавориток короля.

Король был добр. Он простил Диану, отправив ее в монастырь всего на пять лет. Он даже назначил пенсию вдове казненного графа Нуарбеля, бывшего контролера финансов. Разумеется, его доклад король собственноручно порвал на мелкие кусочки.

Через два месяца новый контролер, молодой маркиз де Луази, пришел к королю с еще более ужасными результатами проверок.

Телохранитель положил на паркет шелковый дамский чулок.

откуда что берется

Перекличка

«Несмотря на то, что Пульхерии Александровне было уже сорок три года, лицо ее все еще сохраняло в себе остатки прежней красоты…» (Достоевский, «Преступление и наказание»). Возможно, эти «остатки красоты» Достоевский позаимствовал у Дюма (или, скорее, у его старинного переводчика Владимира Строева).