Индиль

Между тем, он продолжал:

– То, что он не носит рога и имеет эльфийские ноги не делает его эльфом. Ведь именно так ты хотела назвать его? Он фавн по сути своей. Самовлюбленный сатир! Поэтому он и правит сатирами и лесными феями. Хотя кто может назвать этот фарс правлением?

«Сейчас самое время умереть, – думала Индиль, не понимая ни одного сказанного им слова. – Он прекрасен. Раствориться в его голосе без остатка… слиться с ним… стать частью этого звука…» Она снова почувствовала легкое головокружение и позволила себе тихо вздохнуть.

Он прошел вперед и снова повернулся к нимфе спиной.

– Его отец был эльфом, и он был отличным полководцем. Мой отец ценил его… Но он был изгнан, – и, повернувшись к Индиль, с легкой усмешкой добавил: – за свои пагубные пристрастия…

– Любовь к нимфе Вы называете пагубным пристрастием, Милорд? – тихо произнесла она. Эти слова эльфа пронзили ее сердце словно острым кинжалом, и она вдруг почувствовала, как горячо и больно стало в груди.

Эльф же спокойно продолжал:

– Да, я так считаю, – он говорил медленно, выделяя каждое слово. – Любовь к нимфе – пагубное увлечение для эльфа. Оно губит его разум, делает уязвимым и ведомым. Именно эта любовь погубила Алкарона. Однако, надо отдать ему должное. Он был мудрым Правителем и сумел сохранить земли, благосклонно переданные ему нимфами. Ветур же – глупец! Он призывает нас! Он не хочет пачкать свои нежные руки, когда можно позвать Эльфийского Короля, ведь так? Он призывает меня очистить его лес от нечисти! Почему он сам не прибыл сюда с предложением о сделке? Ведь это сделка? – Эльф вопросительно посмотрел на нимфу, приподняв бровь.

– Что я должна передать Владыке Ветуру?

Эльф обернулся на ее тихий вкрадчивый голос, и нимфе показалось, что он вовсе забыл о ее присутствии и лишь теперь вспомнил о ней.

– Битва с воинами Тьмы не прогулка под луной. Это сильный и опасный противник. Вступая с ними в битву, я подвергаю опасности жизни моих воинов. Какую плату готов предложить твой король? Впрочем, я вправе сам назначить цену, я полагаю.

Он поднялся по лестнице к трону, остановился, величественно подняв голову, и произнес размеренно, выделяя, по своему обыкновению, каждое слово.