И всех их создал Бог

Он только что говорил, что ему нужен материал для его тетради.

Я не ошибся. Когда я заехал за ним, он даже руки потер от удовольствия и всю дорогу оживленно болтал.

– Я как раз читал стихи, – сообщил он. – Люблю поэзию. Всегда найдется что-то прямо о тебе, о твоей жизни. Ну точно по заказу, я ведь жду чего-нибудь особенного! «В душе у человека всегда надежда правит!»

– Александр Поп, «Опыт о человеке», – буркнул я, не испытывая, в отличие от Нормана, ни малейшего радостного предвкушения. С отелами никогда наперед не угадаешь.

– Ловко! – Студент засмеялся. – Вас не поймаешь!

Мы въехали в ворота фермы.

– С вашей легкой руки и меня на стихи потянуло, – сказал я. – Прямо на языке вертится. «Оставь надежду всяк сюда входящий!»

– Данте, естественно! «Ад». Но откуда такой пессимизм? – Он ободряюще потрепал меня по плечу, а я достал резиновые сапоги.

Фермер проводил нас в коровник, и из стойла с соломенной подстилки на нас тревожно посмотрела маленькая корова. На доске у нее над головой было написано мелом «Белла».

– Крупной ее не назовешь, мистер Бушелл, – сказал я.

– А? – Он вопросительно оглянулся на меня, и я вспомнил, что он туговат на ухо.

– Маловата она! – гаркнул я.

Фермер пожал плечами:

– Это уж так. С первым теленком ей трудно пришлось. А доилась потом хорошо.

Снимая рубашку и намыливая руки по плечи, я разглядывал роженицу. Узкий таз мне очень не понравился, и я мысленно вознес молитву всех ветеринаров: пусть хоть теленок будет крохотным!

Фермер ткнул носком сапога в рыжеватый бок, чтобы заставить корову встать.

– Ничем ее не поднимешь, мистер Хэрриот, – сказал он. – С утра пыхтит, и силенок, думается, у нее уже нет никаких.

Эти слова мне тоже очень не понравились. Если корова долго тужится без всяких результатов, значит что-то очень неладно. Да и вид у нее был совсем измученный. Голова поникла, веки устало опустились.

Ну что же, если она не встает, значит придется мне лечь. Когда моя обнаженная грудь уперлась в булыжники, я подумал, что время их ничуть не умягчило.

Но тут я ввел руку и забыл про все остальное. Тазовое отверстие оказалось злодейски узким, а за ним… У меня похолодело внутри. Два гигантских копытца, и опирается на них великанья морда с подрагивающими ноздрями. Дальше можно было и не ощупывать, но, напрягшись, я продвинул руку еще дюйма на два и ощутил под пальцами выпуклый лоб, загнанный в узкое пространство, словно пробка в бутылку.