Суер-Выер и много чего ещё

Они блестели на солнце и пускали в разные стороны пронзительных зайцев.

На краю лагуны лежала голая женщина.

– Вот она! – закричал лоцман. – Моя, сэр, моя! Мы так договаривались.

Лоцман подбежал к женщине и, недолго думая, схватил её за колено.

– Моя голая женщина, моя, – дрожал он, поглаживая колено.

Дремавшая до этого женщина приоткрыла очи.

– Это ещё кто такое? – спросила она, разглядывая лоцмана.

– Это я – лоцман Кацман.

– Попрошу без хамства, – сказала женщина. – Ты кто такой?

– Я же говорю: лоцман Кацман.

Тут женщина приподнялась, подкрасила губы и, вздрогнув грудью, закатила лоцману пощёчину.

– Я предупреждала, – сказала она. – Перестань сквернословить. Ты кто такой?

Лоцман внутренне сжался.

– Я тот, – прошептал он, —…

– Который?

– Ну тот… кто призван насладиться твоим роскошным телом.

Женщина кокетливо хихикнула.

– А я-то думала, – посмеивалась она, – а я-то думала…

– Что ты думала, радость моя?

– А я думала, что ты – лоцман Кацман.

– Наконец-то, – вздохнул лоцман.

Женщина нахмурилась.

– Не сквернословь! – сказала она и снова закатила лоцману пощёчину.

– Как-то неловко наблюдать их наслаждение, кэп, – заметил я. – Кто знает, как далеко они зайдут.

– Оставим их, – согласился капитан, и мы двинулись по краю лагуны, направляясь к дюнам.

Шагов через двадцать мы обнаружили новую голую женщину. Она мыла бутылки в океанском прибое.

– Ну? – спросил капитан. – А эту кому?

– Только не мне, – заметил я.

– Когда же это бутылки мешали наслаждениям? – резонно спросила дама, игриво полуобернувшись к нам.

Этот её внезапный полуоборот, океанская пена и блики портвейна на розовой коже внезапно пронзили меня, и я потянул уже руку, как вдруг старпом сказал:

– А мне эта баба так что вполне подходит. Милая, хозяйственная. Перемоем бутылки и сдавать понесём. А есть ли у вас, баба, хоть какие приёмные пункты?

– Полно, – отвечала голая женщина, обнимая старпома, – да только сейчас все за тарой поехали.

– А почём бутылки идут? – спрашивал Пахомыч, впиваясь в её уста.

– А по-разному, – отвечала она, обвивая плечи старшего помощника. – Четвертинки – по десять, водочные – по двадцать, а от шампанского не принимают, гады!

– Э-хэ, – вздохнул капитан, – как тяжело даются эти путешествия: забываешь порой не только обо всём святом, но и о простом будничном, человеческом.