Толстовский дом

– Эмка, ну хоть ты здесь здравый человек, скажи им!

– Но что тут спорить, это наше неосознанное желание уберечь… На самом деле мы все думаем одинаково – пусть как можно дольше думают, что ничем не отличаются от других, что они как все. Я считаю, пока не стоит акцентировать внимание на проблеме… – мягко произнес Кутельман.

Женщины закивали – Кутельман, как всегда, оформил их эмоции в приемлемую форму.

Почему такой простой, казалось бы, вопрос, вызвал спор, почти ссору? Что они думали «на самом деле»? Да так и думали: они евреи, но дети… детям – рано.

Не то чтобы скрывали, просто умалчивали… Думали: они евреи, но, может быть, как-нибудь пронесет?

Казалось бы, самое очевидное сказать, что в Советском Союзе много разных национальностей: украинцы, белорусы, таджики, грузины, а они, Резники и Кутельманы, – евреи. Но Лева спросит, почему в газетах не встречается слово «еврей». По телевизору его никогда не произносят, говорят «украинцы, белорусы, таджики, грузины»… а евреи?!

Сказать разговорчивому Леве и болтушке Тане, что они евреи, но не должны обсуждать это в школе с другими детьми и с учителями? Но почему, быть евреем стыдно?.

.

Сказать – гордитесь, что вы евреи, но тайно. Но тайное означает плохое. Как ни выкручивайся, для детей это травма.

Сказать – не гордитесь, не стыдитесь, просто знайте… Объяснить своему ребенку, что он, такой любимый, такой прекрасный, заведомо виноват? Объяснить, что эту несправедливость не понять и не исправить никогда, что мир вокруг не прекрасный, а несправедливый? Объяснить, привести примеры, разрушить розовое солнечное детство? НУ НЕТ.

Просто знать не получается, и тогда спасительное – не сейчас, потом, когда-нибудь. ПОТОМ, КОГДА-НИБУДЬ, НЕ СЕЙЧАС. Мы же сами как-то узнали, что мы евреи.

– Мы же сами как-то узнали, что мы евреи, – примирительно произнесла Фаина.

– Ага, узнали! – закричал Илья. – Во время дела врачей мама сказала, что евреев вышлют из Ленинграда, и заплакала. Мне было пятнадцать лет, и я хотел убить Сталина за то, что мама плачет, – вы этого хотите?!

– Илюшка, мы не хотим, чтобы ты убил Сталина.

Сталин мертв, – заметила Фаина, – но у нас больше нет антисемитизма. Посмотри на нас четверых через пять – десять лет, Фирка будет директором школы, мы с тобой кандидатами наук, завлабораториями или завотделами, Эмка… ну, про Эмку нечего и говорить… У нас теперь каждому – по труду, независимо от национальности.

– Ты все-таки потрясающая идиотка! – с нежным восхищением сказал Илья.