О нечисти и не только

В комнате хозяйки было даже уютно: красный торшер у дивана горел мягко и по-домашнему. Юлия Алексеевна в этом свете и сама казалась мягче, женственнее и милее. Ангел по привычке занял подоконник и, как большой пёс, рассматривал развешенные по всей комнате фотографии самой хозяйки и, видимо, её мужа.

– Противно тебе здесь, да?

– Нет. У вас хорошо в комнате. Это муж?

– Любовник.

– Простите.

– Ничего. Могла бы сказать, мол, да, муж, но вспомнила историю, ну ты знаешь, про женщину, у которой пятеро было и ни один не муж.

Тут в комнату зашла давешняя девица, уже завернувшаяся в какую-то скатерть.

– Юлька, клиент ушёл. Марафету дай.

– Пошла вон, Катюха. Видишь, у меня гость.

– Сука, – беззлобно сказала девица и вышла.

– Осуждаешь меня? – закурив, спросила хозяйка.

Ангел замялся. За три века, проведённых в человеческом обществе, он, конечно, уже ко всему привык, но спокойно взирать на нелепые людские судьбы так и не научился.

– Знаешь, я на исповеди не была лет шесть.

Да, верно – в тринадцатом году я своего Митю встретила. Думала, что уже и не исповедуюсь никогда, а ты взял и явился из ниоткуда. Тебе ведь можно исповедаться?

– Нет. Но мне можно просто рассказать.

Юлия Алексеевна горько усмехнулась:

– А рассказывать-то и нечего. Всё как у всех – жизнь во грехе или, как говорила моя кухарка, «баба-дура, баба-дура, баба-дура грешная, только толстая фигура и судьба потешная». Вот и у меня так – на потеху живу!

Тут её опять прервала марафетчица Катюха:

– Юлька-сука, ну сил нет! Дай нюхнуть!

– Да подавись ты! – хозяйка бросила ей в лицо какой-то медальон, и девица, схватив его, убежала.

– Ты прости меня, соколик. Я как будто забываю иногда, с кем говорю. А ты сам виноват! – в голосе её появились весёлые, но немного истерические ноты. – От тебя же должна какая-то благодать исходить, а ты сидишь бука букой! Как гимназист в первый раз… Ой, ну прости дуру!

Женщина пошарила на прикроватном столике и, найдя там ещё один медальон, собралась было его открыть.

Ангел, вспорхнув с подоконника, выхватил его и положил в карман. Он ещё с войны знал, что если марафетчика вовремя не остановить, то разговор превратится в бесконечную чехарду горького плача и буйного веселья. Юлию Алексеевну потеря не расстроила. Она даже будто и не заметила ничего, мечтательно вглядываясь в портрет улыбчивого офицера.

– Если бы не война эта проклятая, мы бы с Митей сейчас в Крыму жили – у него там дом, родители.