Вечер у Клэр. Полет. Ночные дороги (сборник)

Романы со служанками отнимали у офицеров и наиболее предприимчивых солдат довольно много времени; служанки быстро поняли себе цену и заважничали, и одна из них, крупная ярославская баба Катюша, не хотела знать никого и не внимала никаким уговариваниям до тех пор, пока ей не платили вперед. Бронепоездной рассказчик сальных анекдотов, поручик Дергач, жаловался на нее всем окружающим.

– Нет, господин поручик, – гордо говорила Катюша. – Я теперь задаром ни с кем не сплю. Дайте мне кольцо с вашей руки, я с вами спать буду.

Дергач долго колебался.

– Вы понимаете, – рассказывал он, – это кольцо – священный подарок моей невесты… – Но любовь, как он говорил, превозмогла, и нет теперь кольца у поручика Дергача, разве что другое купил.

Самой недоступной женщиной на бронепоезде была все-таки сестра милосердия, надменная женщина, презрительно относившаяся к солдатам и лишь изредка снисходившая до пренебрежительных разговоров с ними. Я вспоминал, как лежал вечером на своей койке, когда она перевязывала Парамонова, приведя его предварительно в мое купе, где была ярче электрическая лампочка; она подняла голову и увидела мое лицо.

– Какой молоденький, – сказала она. – Ты какой губернии?

– Питерской, сестрица.

– Питерской? Как же ты попал на юг?

– А вот, приехал.

– Что же ты раньше делал? В разносчиках, что ли, служил?

– Нет, сестрица, я учился.

– В церковноприходской школе, наверное?

– Нет, сестрица, не в школе.

– А где же?

– В гимназии, – сказал я и, не выдержав, рассмеялся.

Она покраснела.

– Вы из какого класса?

– Из седьмого, уважаемая сестрица.

Потом она обходила меня, как только замечала издали.

Та к же, как для того, чтобы совершенно отчетливо вспомнить мою жизнь в кадетском корпусе и ни с чем несравнимую каменную печаль, которую я оставил в этом высоком здании, мне было достаточно почувствовать вкус котлет, мясного соуса и макарон, так, как только я слышал запах перегоревшего каменного угля, я тотчас представлял себе начало моей службы на бронепоезде, зиму тысяча девятьсот девятнадцатого года, Синельниково, покрытое снегом, трупы махновцев, повешенных на телеграфных столбах, – замерзшие твердые тела, качающиеся на зимнем ветру и ударяющиеся о дерево столбов с тупым легким звуком, – селение, чернеющее за вокзалом, свистки паровозов, звучавшие как сигналы бедствия, и белые верхушки рельс, непонятных в своей неподвижности.