Мужчины не ее жизни

(Марион сказала ему, что отель стоит на берегу Сены. Марион тогда в первый раз была в Париже, а мальчики – в единственный.)

Рут показала на большую из босых ног.

– Томас, – сказала она. Потом показала на меньшую и стала ждать, что скажет Эдди.

– Тимоти, – догадался Эдди.

– Верно, – сказала четырехлетняя девочка. – Но что ты тогда сделал с ножками?

– Я? Ничего, – солгал Эдди.

– Это было похоже на бумажки. Полоски бумажки, – сказала ему Рут.

Ее глаза принялись обшаривать ванную; она заставила Эдди поставить ее на пол и заглянула в корзинку для мусора.

– Надеюсь, больше этого не случится, – сказала четырехлетняя девочка.

– Может, это и не случалось, может, тебе это приснилось, – сказал ей Эдди.

– Нет, – ответила Рут. – Это была бумажка. Две полоски.

Она не сводила сердитого взгляда с фотографии, словно говоря ей – ну, изменись! Много лет спустя Эдди О’Хара ничуть не удивился, узнав, что как писательница Рут Коул следует реалистической традиции.

Наконец он спросил у девочки:

– Ну, ты не хочешь вернуться в кровать?

– Хочу, – сказала девочка, – только возьми фотографию.

Они пошли по темному коридору, который теперь казался еще темнее, – слабый свет ночника из хозяйской спальни лишь едва пробивался сюда через открытую дверь комнаты Рут. Эдди нес девочку, прижимая ее к груди. Оказалось, что нести ее в одной руке тяжело – в другой он держал фотографию.

Он положил Рут в кровать, а фотографию Марион в Париже поставил на комод лицевой стороной к Рут, но девочка сказала, что фотография слишком далеко и ей плохо видно. В конечном счете Эдди поставил фотографию на скамеечку в изголовье кровати. Это устроило Рут, и она скоро заснула.

Прежде чем вернуться в свою комнату, Эдди еще раз посмотрел на Марион. Веки ее были опущены, губы полуоткрыты во сне, жуткая напряженность ее тела спала. Простыня закрывала только ее бедра, грудь оставалась обнаженной.

Эдди так устал, что лег на свою кровать и заснул с полотенцем на поясе. Утром он проснулся, слыша зовущий его голос Марион – она выкрикивала его имя, – и еще до него доносился истерический плач Рут. Он побежал по коридору (все еще в полотенце) и увидел Марион и Рут над раковиной, закапанной кровью.