Морское кладбище

В пятидесятые годы два сборника новелл Веры Линн были благосклонно встречены критикой, но по-настоящему большого внимания не привлекли, успех пришел позднее, когда несколько новелл вошли в школьную программу и стали, так сказать, классикой. В шестидесятые она выпустила целый ряд мрачных триллеров («северонорвежская Дафна Дюморье»), которые хорошо продавались, хотя несколько опередили свое время, а примерно в 1970-м литературная деятельность внезапно оборвалась.

– А собственно говоря, насколько известна была бабушка?

– Меньше, чем заслуживала, как она считала, – буркнул Улав.

– Странно, что она перестала писать, – сказала Саша.

Отец не ответил, отошел в кухонный уголок, где нашел пыльную бутылку акевита[21 - Акевит (аквавит) – скандинавский крепкий алкогольный напиток.], налил две стопочки и сел у торца письменного стола, придвинув одну стопочку дочери.

– Ты знаешь, что этот домик построили немцы, когда реквизировали Редерхёуген?

Пригубив водку, Саша аж вздрогнула.

– После войны Вера решила использовать его для работы, – невозмутимо продолжал отец.

Он стал было показывать, но Саша перебила:

– Я почти ничего не знаю о тех временах. Бабушка не рассказывала, да и ты тоже.

Улав отпил глоток водки, печально посмотрел на нее.

– Это причиняло боль.

– Боль? – Она смотрела прямо в изборожденное морщинами лицо отца, где над кустистыми бровями пролегла мудрая складка.

– А как иначе скажешь?

Он беспокойно глянул в окно.

– Вера не была такой матерью, как ты, Саша. Она была отстраненная, вперемежку то холодная, то ласковая.? ? Обычно за мной присматривала гувернантка, мама часто бывала в отъезде. Однажды на всю зиму уехала в Южную Францию. На всю зиму… Ей надо писать, так она говорила. Помню, как я плакал в день ее отъезда. Мне было девять, можешь себе представить, я стоял на перроне Восточного вокзала и плакал.

Саша прямо воочию увидела маленького Улава на длинном перроне, когда поезд медленно отходил от станции. И накрыла его руку своей.

– По ночам мама кричала, – продолжал он. – Это было задолго до того, как в Редерхёугене навели красоту, в главном доме было тогда пусто и до ужаса холодно, а вдобавок очень гулко, крики эхом разносились по коридорам, достигали моей комнаты. Мама кричала, ни с того ни с сего, каждую ночь сидела на кровати и кричала.