Многая лета

Кухарка, что рубила сечкой капусту, подняла голову:

– Хозяйка сказала, тебя в няньки взяли?

Фаина кивнула:

– Да.

– Ну, раз так, давай знакомиться. Зови меня Татьяна. – Она усмехнулась и добавила: – Ивановна. Я уважение люблю. – Татьяна Ивановна бросила сечку и кивнула головой в сторону окна. – Слыхала, что намедни солдатики Зимний дворец взяли и правительство турнули? Людишки болтают, наша теперь власть – народная. Делай что хошь!

– Это как? – Фаина почувствовала, что сбита с толку.

– Пока не знаю, – Татьяна Ивановна пристукнула кулаком о ладонь, – но думаю, что жизнь теперь настанет распрекрасная!

* * *

Поскольку из кухни был черный ход на улицу, то у Фаины не возникало нужды ходить на господскую половину квартиры, и хозяйку Ольгу Петровну она увидела лишь на второй неделе своей жизни на новом месте.

Крупная женщина в стёганом мужском шлафроке с атласными отворотами вошла в кухню, когда Фаина следила, как в большой кастрюле вывариваются пелёнки и подгузники.

У барыни были пепельные волосы, небрежно свёрнутые валиком на затылке, широко расставленные серые глаза и аккуратный носик сапожком.

Фаина отметила тусклый взгляд хозяйки и её шаркающую старушечью походку.

– Здравствуйте, – робко сказала Фаина. В руках она держала по ребёнку и не знала, то ли подойти к Ольге Петровне показать Капитолину, то ли, наоборот, быстрее скрыться с глаз в своей комнате, благо она в двух шагах.

– Здравствуй, – голос хозяйки поражал равнодушием. – Кажется, тебя зовут Фаина?

– Да, – Фаина улыбнулась и после неловкой паузы добавила: – у вашей Капитолины хороший аппетит.

Слава Богу, у меня много молока.

– Неужели? – Ольга Петровна взяла со стола сахарницу и поставила её на поднос.

Немного поколебавшись, Фаина сделала шаг вперёд:

– Посмотрите, как у неё округлились щёчки.

– Вот и славно.

Мельком взглянув на дочку, Ольга Петровна взяла в руки поднос и медленно пошла к себе в комнаты, сразу утонув в темноте коридора.

* * *

Прекрасная жизнь, которую вскорости ожидала кухарка Татьяна, явно запаздывала.

Зима тысяча девятьсот восемнадцатого года надвигалась холодная и голодная.

Василий Пантелеевич подумал, что городская власть сейчас напоминает сорвавшегося цепного пса, который в предчувствии расправы лютует от страха. В департаменте царила полная неразбериха. Директор бросил пост и уехал за границу, по кабинетам шмыгали юноши в кожанках, с пистолетами в деревянной кобуре и прокуренные солдаты со споротыми погонами.