И даже небо было нашим

Как уверяет Джованни, все только об этом и говорили. Это было в восемьдесят седьмом году. Сколько лет тебе было тогда?

Я подсчитала:

– Семь.

Чайки не обращали на нас внимания. Когда мы шли мимо, они не разлетались, а продолжали кричать и нервно хлопать крыльями.

– Поедем домой, ну пожалуйста! – выдохнула я.

– Семь, – повторил папа. – Думаю, твоему другу было примерно столько же. Около года он оставался в Германии. А потом вернулся сюда, на поезде. Он не смог предупредить о своем приезде, поэтому его не встретили и он добирался пешком от вокзала в Остуни до фермы.

Я была уверена, что его слова не смогут повлиять на меня. С той ночи, когда ребят застали в бассейне, прошло много времени, но я думала, что, говоря о неискренности Берна, он имел в виду именно тот случай. Он не знал, что я все видела из окна: и если кого-то и можно было обвинить в неискренности, то только его самого. Возможно, или даже наверняка, история про Немца и нелегальные раскопки была просто наводящей страх выдумкой.

И все же, когда мы с Берном опять были в зарослях, я не могла расслабиться. Корни царапали мне спину, налипавшая на локти грязь раздражала. В небе, над верхушками побегов бамбука пролетел истребитель. Я услышала шорох; повернула голову и заметила, что тростник колышется. Затем послышались быстро удаляющиеся шаги. Я сказала об этом Берну, но он не придал значения моим словам. Казалось, он только что вернулся откуда-то издалека.

– Ящерица, наверно. Или тебе показалось.

Вернувшись на ферму, мы с Берном сели в беседке играть в скат. Третьим был Томмазо. Он едва поздоровался со мной. В последнее время мы с ним соперничали за внимание Берна.

Вскоре появился и Чезаре. Машинально улыбнулся мне и спросил у ребят: «Надо почистить клетки для кур. Кто мне поможет?»

Берн и Томмазо, угрюмо переглянувшись, сделали вид, что не расслышали. Никола без энтузиазма сказал:

– Сейчас приду.

Чезаре прождал еще несколько секунд. Затем кивнул и ушел.

Берн объявил шнейдер и выложил на стол выигрышную комбинацию карт. Когда он тасовал колоду, я подумала: а ведь он произнес не «шнейдер», а «шнайдер», и другие термины игры произносил тоже на немецкий лад. Наверное, выучил их в Германии, подумала я. А потом попыталась отогнать от себя эту мысль.

Накануне моего отъезда у Томмазо был день рождения: ему исполнилось восемнадцать.