Еврейская нота

Профессор с немецкой фамилией Вассерштейн усовершенствовал свой школьно-военный немецкий и стал хирургом, а затем завотделением Клиники оперативной травматологии и ортопедии в Бремене. В семьдесят перешел в частную клинику и работал до семидесяти пяти. Ездил на БМВ, отдыхал и лечился в Висбадене, жил в тихом дорогом районе, окнами на зеленый канал в плакучих ивах.

Мы встретились в 1999. Он закончил работать, я выбрался из нищеты девяностых.

– Обед у меня есть, женщина приходит готовить, – сказал дядя и дал мне пятьдесят марок.

Из любопытства, впервые в Германии, я купил упаковку нюрнбергских колбасок.

– А это еще зачем? – спросил дядя, убирая бутылку в холодильник и доставая оттуда, будьте уверены, такую же охлажденную.

– Из интереса, – сказал я. – Закусить. Никогда не пробовал немецких колбасок.

– Я их едой брезгую, – покривился дядя и разлил по тарелкам борщ с плиты.

– Почему?

– Что говорить. Гансы и есть гансы.

– Дядя, – подъехал я, – ты уехал когда-то из Ташкента в Ригу, потому что тебе не нравились узбеки.

– Это чурки. Кому они могут нравиться. Как с ними можно работать?

– Но латыши тебе тоже не понравились.

– Латыши – это фашисты. Я ненавижу фашистов. Особенно тупых.

– Дядя, – сказал я, – но русские тебе тоже не нравились. И они бы тебе ходу вообще не дали.

– Русские? Русские – это свиньи. И все, что они делают – это свинство.

– Так, – сказал я. – Ну, а что ты скажешь об евреях?

– Тебе одним словом?

– Да.

– Евреи – это просто говно.

– Ну – за интернационализм! – поднял стопку я.

– Со свиданьицем, – сказал дядя, и мы чокнулись.

Вторую пили за родителей, третью – за победу. Это было 9 мая.

…Вечером смотрели российское телевидение, последние известия, отрывки утреннего парада с Красной площади, что-то про оборону Москвы, бои и зимние пейзажи из военных хроник.

– О! – вдруг воскликнул дядя. – Это ж мои места! Здесь моя 91-я дивизия наступала!

И здесь я неожиданно заплакал. Без звука. Свет в комнате не включали, и в темноте было не видно.

Мать вашу всех… Вот он был девятнадцатилетним лейтенантом, дивизионным разведчиком. Вот воевал, проливал кровь, получал ордена, был изувечен. И вот сейчас, в конце жизни, он сидит здесь – в поверженной и разгромленной Германии. В хорошей квартире, хорошо поработав в жизни.