В сезон дождей…

Я потерял часть веры и себя

На той горе, в той чаще, той берлоге,

В том озере, в которое, любя,

Теперь другой вбултыхивает ноги.

Прости меня. Себе я не прощу

Того, чему уже без года десять,

И бороду в дороге отпущу,

И о?тросших волос не стану резать.

Собаку съел. Оставил жить щенка.

Подошвы ног стоптались от мозолей,

Как если б до тюремного звонка

Просроченной какой-то ждал я воли.

Я обернусь. А ты маши, маши!

Не преставай, как будто ветра в парус,

Отдай тяжелый вздох твоей души.

А вместо воздуха – на вдохе я останусь.

«Предел существования в прицеле…»

Предел существования в прицеле —

мерило остановленных и целых,

мгновение – и остывает в теле

вошедшее расплавленное тело.

Не думается и не матерится,

язык, как корень высохший и твердый;

и только лица, лица, лица, лица, лица

живых, перебинтованных и мертвых.

«Телогрейка не греет тело…»

Телогрейка не греет тело,

сапоги не скрипят: «Помоги!»

Что же делать теперь? Просвистело, —

отняло полноги.

Что же делать? Оставить в койке,

будто труп, это тело плевком?

Или выволочься к помойке

и его зашвырнуть далеко.

Ты сказал мне: «Приди проститься».

Я ответил: «Приду», – и в том

уже двадцать, а там и тридцать

долгих лет не заснет твой дом.

«Опустел этот сад…»

Опустел этот сад

и ютится

речки извилина,

кукушки, что сбилась, – пророчила жизнь, —

не слышно.

Скрипит, хочет что-то сказать,

калитки ключица

и у бани, засохшая, – спилена, —

дедова вишня.

А когда-то с нее

в году начинался май

и его озорство, и, счастливые, мама с папой,

и в болоте на дальнем лугу

лягушачий рай,

и сердитый соседский Полкан

с простреленной лапой.

Та же степь, то же золото трав

и ковыль, и клевер,

и коровы такие же рыжие носят бока,

но, Петрович-сосед, двадцать лет

как не ездит на север,

и, без месяца как,

его сторожит Полкан.

За горой, где овраг,

куда месяц нырял в канаву,

а из речки выныривал, будто пожар поутру,

только леший теперь, по норам шугнув дубраву,

как дубиной по темечку,

бьет по пустому ведру.

И крутой, камышовый, затянутый илом берег,

будто озеру штопает сердце

цветным поплавком,

и опять никуда

без увязших калош не деться,

и аукает, хлопая дверью,

заждавшийся дом.