Глиняный мост

Кэри нравилось, что в подростковом возрасте Микеланджело сломали нос за то, что его обладатель был слишком боек на язык: напоминание, что он тоже человек. Значок несовершенного существа.

Для Клэя тут было чуть больше личного. Он знал еще один сломанный нос.

* * *

А тогда – тогда, через несколько дней после ее появления, – Клэй сидел на крыльце и жевал тост, поставив тарелку на перила. И, едва он его доел, на улице появилась Кэри – в фланелевой рубашке и вытертых джинсах, рукава у нее были подвернуты до локтя.

Отсвет на ее руках.

Поворот ее лица.

И даже зубы: они не были у нее абсолютно белыми, не были абсолютно ровными, но в них было при этом что-то, особое качество: как стекляшка из моря, гладко обточенные оттого, что она сжимала их во сне.

Сначала она не поняла, узнал ли он ее, но тут Клэй нерешительно спустился с крыльца, так и не выпустив тарелки из рук.

С этого расстояния, близко-но-настороженно, она его разглядела: деловито, с радостным любопытством.

Самым первым словом, которое он ей сказал, было «извини».

Он произнес его, потупившись в тарелку.

Выждав положенную недлинную паузу, Кэри вновь заговорила. Подбородком она касалась его ключицы, и в этот раз заставила Клэя смириться.

– В общем, – сказала она, – когда он приехал.

Здесь их голоса никогда не сходили на шепот – просто негромкие, по-дружески, без испуга, – и она призналась:

– Мэтью мне сказал.

У Клэя засвербила ссадина.

– Ты видела Мэтью?

Она кивнула едва заметно, ему в шею, и продолжила его ободрять:

– Я шла домой в четверг вечером, а он выносил мусор. С вами, бандой Данбаров, не запросто разминешься, знаешь ли.

В этот момент Клэй почти сломался.

Фамилия Данбар, и скоро уезжать.

– Наверное, просто жесть, – сказала она, – видеть…

Она устроилась поудобнее.

– …видеть его.

– Есть вещи и похуже.

Да, есть, и они оба это знали.

– Мэтью что-нибудь сказал про мост?

Она не ошиблась, я сказал.

Вновь молчание. Один танцующий мотылек.

Теперь она лежала ближе, и Клэй, когда она заговорила, чувствовал ее слова, будто ему их вкладывали в горло.

– Клэй, ты уезжаешь строить мост?

Этот мотылек будет виться вечно.

– За что? – спросила она тогда, давно, у крыльца. – За что ты извиняешься?

Вся улица уже почернела.