Проклятые судьбой

Тогда танцующие невольно останавливались, все замирали в смущении, и, пока часы били, бледнели лица самых беспутных, а те, кто был постарше и поумней, непроизвольно проводили рукой по лбу, отгоняя тяжёлые мысли.

Но вот бой часов прекращался, и тотчас весёлый смех наполнял зал. Музыканты с улыбкой переглядывались, и каждый про себя думал, что в следующий раз он поддастся страху. А когда проходил час и часы опять начинали бить, снова наступало замешательство и собравшимися опять овладевали испуг и навязчивая тревога.

Всё происходящее казалось порождением безумного бреда. Будто по залу разгуливали видения их снов. Что-то здесь было красиво, что-то безнравственно, что-то странно, одно вызывала страх, другое невольное отвращение.

Видения эти, кривляясь, мелькали тут и там, и чудилось что звуки оркестра – всего лишь эхо их шагов. А тем временем из соседнего зала доносился бой часов. И тогда общество на мгновение замирало и цепенело – всё, кроме звука часов и фантастические фигуры словно прирастали к своим местам.

В звоне часов каждому невольно слышались погребальные колокола, и от этого сердца их сжимались ещё сильнее.

Но вот бой часов прекращался и беспечный смех снова наполнял анфиладу залов, и снова гремела музыка, снова оживали видения, и ещё смешнее прежнего паясничали озорные маски.

Праздник был в самом разгаре, когда часы стали отбивать полночь. Опять стихла музыка, застыли танцующие, и всех охватила какая-то непонятная, пронзительная тревога. И чем дольше били часы, тем сильнее заползала тревога в души самых рассудительных.

С двенадцатым ударом часов присутствующие вдруг увидели маску, которую до этого никто не замечал. Слух о появлении новой маски быстро облетел зал. Его передавали шёпотом, пока не загудела вся толпа, выражая сначала раздражение и неприятное удивление, потом страх и гнев.

Появление обычной маски не вызвано бы никакой сенсации в этом обществе. И хотя на этом празднике жизни царила самая необузданная фантазия, новая маска перешла все границы дозволенного.

В самом безрассудном сердце есть такие чувствительные струны, которых нельзя коснуться, не заставив их трепетать. У самых отчаянных людей, готовых идти на смерть, есть всегда нечто такое, над чем они не позволяют себе смеяться.

Кажется, в эту минуту каждый из них подумал, какие неуместные и не смешные манеры у новой маски и как абсурден её наряд.

Гость был высокого роста, изгложен, как скелет из могилы, и с головы до ног закутан в саван.