На горизонте горело зарево

Они вдруг поняли, что никто не собирается отдавать бразды правления просто так, и что, если аппозиция действительно хочет что-то изменить, ей понадобится нечто большее, чем пара прогулок с плакатиками. Именно тогда во всей прогрессивно-либеральной среде начало зарождаться отчаяние, которые лишь усилилось с годами. Тогда же и началась политизация общества. Пока были видны лишь первые отголоски, на которые я тогда не обращал должного внимания. Мне было еще невдомек, что совсем скоро по моим политическим взглядам будут судить о том, какой я человек.

Тем летом Егор Анохин решили бросить учебу и ушел служить в армию. Я потерял место охранника и устроился на работу в забегаловку на соседней улице, где целый день с восьми до восьми мыл посуду в маленькой кухне, где на стенах между кафельными плитками росла серая плесень, а я когда возвращался домой, долго не мог откашляться и чувствовал едкий запах хлора.

Именно тогда, не без участия Александра Свиренко, с которым после отъезда Анохина я проводил почти все свободное время, я решился исполнить то, о чем грезил уже много лет – увидеть жизнь во всех ее проявлениях и узнать наконец-то, о чем Гофт так и не смог рассказать.

Это случилось одним дождливым июльским вечером, когда я и Свиренко решили зайти в кофейню, чтобы немного обсохнуть. Мы о чем-то оживленно спорили. Если честно, сути этого спора я уже и не помню. А потом Свиренко вдруг переключился:

– Знаешь, что нам стоит сделать как можно быстрее? Накопить денег и съездить на море. Уже два года не ездил.

– Да, наверное, было бы неплохо, – равнодушно ответил я.

– Неплохо? И это все? – Свиренко недовольно покачал головой. – Как можно быть таким равнодушным к морю? Это ведь сущее удовольствие – растянуться ночью на гальке, выпить вина, а потом раздеться догола и прыгнуть в теплую воду. Неплохо… Неплохо выпить прохладного пива, а дикий пляж на берегу моря – это… – он прервался на полуслове. – Ты вообще понимаешь, о чем я говорю?

– Не знаю. Я никогда не был на море, – признался я стыдливо.