Колесницы судьбы

Образно говоря, вы (как и я, и другие наши сотрудники) теперь в любой отсек вхожи, и любой секретчик обязан вам поставлять информацию. Комиссия наша за этот допуск и осведомленность долго и небезуспешно боролась, начиная с момента создания, в самом начале шестидесятых. Поэтому вперед, Варвара Игоревна, и с песней. Но считаю своим долгом предупредить, что делом о гибели ваших родителей вы станете заниматься в свободное от непосредственных служебных обязанностей время. В порядке личной инициативы.

«Хорошо Петренко устроился! – подумалось, помнится, ей тогда.

Но потом поразмыслила и решила: «Но мне-то это нужнее и важнее, чем Петренко».

В первый же день, свободный от посещения штаб-квартиры комиссии (и обустройства фирмы-прикрытия «Ритм-21»), Варя отправилась в архив главной военной прокуратуры.

Дело было летом две тысячи первого года. Тогда она начала работать там, где говорить нельзя.

Петренко произвел на нее неизгладимое впечатление, поведав, чем занимается комиссия. Более всего, помнится, на нее подействовали истории о Посещениях, которые, как оказалось, и в самом деле случались.

Кто мог тогда знать, что пройдет десяток лет, и ей самой придется бороться с чужими в тундре посреди Яранского края![2 - Об этом можно прочесть в романе Анны и Сергея Литвиновых «Аватар судьбы».]

А пока она стала вести тихую жизнь канцелярской крысы.

Острый бумажный запах сотен папок в архиве. (Дело о гибели родителей было не оцифровано.) Скрипучий стул и видавший виды стол, на котором она листала папку. Печать на лицевой стороне: ПРИОСТАНОВЛЕНО.

Но вот ведь история! Сейчас, в двадцать втором году, она помнила тот стол и стул, запах бумаг, допотопные лампы дневного света над потолком… Помнила и заголовки бумаг, что присутствовали в деле: протокол осмотра места происшествия… схема ДТП… показания очевидцев… протоколы экспертиз… Но за двадцать один год напрочь выветрилось из памяти, что в тех документах было написано.

Возможно, тогда, два десятилетия назад, она мысленно зажмуривалась, не желала воспринимать то, что написано в бумагах. Это было слишком больно: все-таки речь шла не о безликих и незнакомых «потерпевших», а о любимых папочке и мамочке.