Державный плотник

Черная скуфейка его брошена на траву, а черные, как вороново крыло, густые и длинные волосы, спадая на спину и плечи, заставляют думать, что это сидит девочка с распущенной косой. Он по временам поднимает свои черные, с большими белками, ласковые глаза на качающуюся девушку и снова опускает их на работу.

– И тебе кручинно здесь в монастыре? – спросила девушка, продолжая начатый разговор и не глядя на своего собеседника.

– Так кручинно, так уж кручинно, что хоть в море, так в пору, – отвечал последний, не поднимая головы.

– Ох, что ты! – испуганно прервала его девушка.

– Что! Все легче, нечем так-ту.

Оленушка ничего не ответила; она только тяжело и продолжительно вздохнула. Над монастырем пролетела чайка и словно бы проплакала в тихом воздухе.

– Вон ей лучше... она птица, а не человек, – как бы про себя проговорил Иринеюшка.

– И то правда, – согласилась девушка и снова вздохнула.

Из-за ограды, должно быть, с берега, ясно доносились слова заунывной песни:

Что кукует кукушечка и день, и ночь,

Ни на малый час перемолку нет.

– Стрельцы поют... у них весело, – тихо проговорил Иринеюшка.

Оленушка не отвечала: она вслушивалась в пение, голос такой хороший, кручинный...

Разорил сокол ее гнездышко,

Разогнал ее малых детушек.

Малых детушек кукунятушек.

– Эх! Умереть бы, Господи!

– Что ты! Что ты, Иринеюшка!

– Э! Так-ту маяться!

Девушка перестала качаться.

– Для чего же ты пошел в монастырь, коли теперь... – спросила было она и не договорила.

– Меня матушка отдала, – грустно отвечал юноша.

– За что?

– А так... за батюшку... Богу посвятила...

Оленушка глядела на него с удивлением: она не понимала того, что говорил он.

– Богу? Как посвятила?

– По обету... обет такой дала, давно, я тогда был еще тахеньким... Батюшку в те поры послал царь с ратными людьми на воровского атамана, на Стеньку Разина.

– А кто твой батюшка? – спросила Оленушка, заинтересованная словами юноши.

– Борятинский-князь, Юрье Микитич...

– Так ты княжич? – спросила изумленная девушка.

– Был княжич, а ноне служка... кошели плету.

Голос у юноши дрогнул... Задрожали и пальцы, которыми он сплетал гибкие нити морской травы.

– Ах, бедненький! – невольно вырвалось сожаление у Оленушки.