В водовороте

Более всегда телесною красотой блистала, чем душевной!

Для Елпидифора Мартыныча было ясно, как день, что он мог или даже должен был бранить Жиглинских перед княгиней.

– Но, вероятно, и дочь у ней такая же? – прибавила княгиня; у ней губы даже при этом дрожали.

Елпидифор Мартыныч пожал плечами.

– К-ха! – откашлянулся он. – Есть пословица русская, что яблоко от деревца недалеко падает! – заключил он многознаменательно.

– Но вы у них бываете? – продолжала расспрашивать княгиня.

Елпидифор Мартыныч поднял при этом свои густые брови.

– Бываю… лечу старуху иногда, – солгал он.

– А мужа моего не видали там? – проговорила княгиня, и у ней опять при этом задрожали губы.

– Нет, не видал, ни разу не заставал, – отвечал, улыбаясь, Елпидифор Мартыныч, – а сказывала старуха, что бывает у них.

– К чему же она вам сказывала это? – допрашивала княгиня.

Оскорбленная любовь и ревность сделали из нее даже искусную допросчицу.

– Да к тому… – отвечал Елпидифор Мартыныч протяжно и соображая (он недоумевал еще отчасти: все ли ему говорить княгине или нет), – что жаловалась на дочь.

– Но какая же связь тут, что она жаловалась на дочь и что князь бывает у них?

– А такая вот, – отвечал Елпидифор Мартыныч, кашлянув, – что князь, собственно, и бывает у них для дочки…

– Стало быть, мать против этого? – допрашивала княгиня.

– Сначала была против, – отвечал Елпидифор Мартыныч, с лукавой улыбкой, – а теперь, кажется, за.

– Но почему же прежде против, а теперь за? – спросила княгиня.

– А потому, вероятно, что деньги за то от князя стала получать!.. Нынче ведь, сударыня, весь мир на этом замешан, – пояснил ей Елпидифор Мартыныч и заметил при этом, что у княгини, против ее воли, текли уже слезы по щекам.

– Неприятно это видеть, очень неприятно, в каком бы семействе это ни происходило, – продолжал он как бы с некоторым даже чувством.

– Но что же мне теперь делать? – спросила его княгиня тихо.

– Терпеть!.. Бог терпенье любит!.. – отвечал Елпидифор Мартыныч наставническим тоном.

– Но терпеть можно, если остается еще надежда, что человек опомнится когда-нибудь и возвратится к своему долгу, а тут я ничего этого не вижу? – полуспросила княгиня.