Тринити

Голос твердит: «Времени нет»

Голос твердит: «Времени нет», только сознание вертится,

И все туда же, на кухню, по коридору пройдет,

Растворяет в туманном стакане таблетки, и лечится,

В чуть теплую воду кладет кусочками лед.

Не снимая шляпы, пальто, не вытерев ноги в прихожей,

Голос не запирает открывших собой же дверей,

Из них дует и стонет, и ноет, и я чувствую кожей,

Это безумие, и к стенам прислоняюсь всем телом сильней.

Уступает стул, предлагает присесть, не терпит отказов,

Шепчет что-то под нос и как кошка щурит глаза,

Он похож на проходимца, из любимых мною рассказов,

Мошенника из переулка, каталу и просто лжеца.

Поглядывает на часы, говорит, что спешит и скоро рассвет,

В руках держит опустевший, с осадком на дне, стакан,

И на столе перед ним лежит горсть потемневших монет,

А я как хозяин не очень с ним вежлив, и кажется пьян.

Открываю глаза и мне слышится голос, что звонким эхом,

Монотонно пророчит, те слова, что мы слышим все,

«Времени нет» – пусть скажут и наслаждаются смехом,

От того и смеемся, что не чувствуем боли совсем…

Я полон до небес – гнетущей тишиной

Я полон до небес – гнетущей тишиной,

И взглядами толпы, и рокотом,

И мыслями, что держат за спиной,

Вновь опускаюсь вниз, с зашитым ртом.

Посткарнавального синдрома – резонанс,

На белом и худом лице, мое второе я,

И лицемерия застывший реверанс,

И птицами с ветвей слетают с губ слова.

Вздохну и опускаю руки,

Как палец на курок кладу,

И люди замолчат и стихнут звуки,

И смолкнет песнь, которую пою…

Смотрели, до отпечатка в памяти, друг на друга

Смотрели, до отпечатка в памяти друг на друга,

И не проронив ни слова – оставляли раны,

Зарубки на дереве стали теперь по кругу,

И дом тот давно заброшен, где были рады.

Юности годы устроят забег, как борзые,

И язык развивается по ветру, от этого бега,

Я в шаге от Африки, в полу-шаге от снежной Сибири,

В зрачке твоем вижу чужого, для меня человека.

Выдумщик он, скоро тридцать, а мысли в полете,

Недосягаемой высоты его планы, его это сердит,

В наглухо запертой, одиночно-пустой, палате,

Он пьет что-то с запахом грусти, и снова бредит.

Рукой проводя по коре, постаревших деревьев,

С рубцами от ножевых, и словесных, порезов,

Дышит на них своим холодом, северный ветер,

Задавая очередной вопрос, не просящий ответов.