Васильковая Русь

Вот теперь, помолясь,

Вновь сажусь я за стол.

К косяку, прислонясь,

Бабка треплет подол.

Ей почти уж под сто,

Да в глазах бирюза.

Мне накрыла на стол,

Чтобы я поснедал.

Сами будут потом,

Ведь вначале мужик,

А в руках мать с котом.

Улыбается лик…

Пражская осень

Пражская с безумной теплотою осень

Нежит и ласкает в солнечных лучах.

Я же вижу матушку всю в проседь,

Дом родной и ужин при свечах.

Угол в образах завешен,

Да под ними лавка, можно лечь.

Образок и мне на грудь повешен,

Для того, что б душу мне сберечь.

Только в Бога ведь давно нет веры,

Я её по свету белу растерял.

Горя. Много горя я хлебнул без меры,

Да с улыбкой кроткой я его встречал.

Пражская с безумной теплотою осень

Нежит и ласкает в утренней росы слезах.

Я и сам давным-давно уж в проседь

С блеском озорным в синь небес глазах.

Не утратил я души ранимость,

Так же посещает её грусть.

Вот и вновь грущу я о родимой,

Стороне с берёзовым названьем Русь.

Той, что ждёт приблуду-сына

Из далёкой тёплой стороны.

Зазвенит от радости рябина,

И кивнёт черёмуха в мареве луны.

Пражская с безумной теплотою осень

Нежит и ласкает в солнечных лучах.

Только вижу пред собой я ясень

И любовь безмерную в родных очах.

Рядом вижу скромную беседку,

Гроздь рябины у себя в руке

И с собою нежную соседку,

Да собачку на коротком поводке.

Слышу смех её забавный,

Радужный и ласковый такой.

Я вновь молодой да славный,

Потерявший от любви по ней покой.

Пражская с безумной теплотою осень

Нежит и ласкает в солнечных лучах.

Жизнь моя, что призрачная тень,

Протекла, промчалась в миражах.

Нет давно уж дома на пригорке,

На погосте отдыхает мать,

Лишь журавль, что стоит с ведёрком,

Может, продолжает у колодца вспоминать.

Полонез Огинского

Рассвет зарёй стремительно по склону, к горизонту.

Седой мужчина, одинокий, со скрипкою в руке.

Он озабочен, надо дать ответ виконту.

Душа томится, и нервно теребит рука обшлаг на сюртуке.

Граф старый болен. Сын, не любящий оркестра-

Невыгодную вещь, ему сказал продать их всех.

Из уважения к отцу оставить лишь его, маэстро.

Ведь хватит и его для барских всех утех.

Таков удел всех крепостных:

И мастеров, и даже музыкантов.