Под прикрытием Пенелопы

Сухое красное вино показалось ему чуть подкисшим, и он сказал, взяв бутылку и встряхнув её для наглядности:

– Коль сверху такие пузырьки роятся, то…

– Что?

Миронов не был уверен, что правильно помнит пояснения, когда-то слышанные на одном из винных заводов в Крыму, поэтому замялся, но, имея на вооружении поговорку «говоря – говори», продолжил в том же духе:

– …То это означает, что продукт плохо выдержан. Попросту – закис. Брак натуральный.

– Ну да? А мне понравилось.

– Ну, на вкус и цвет… – и прикусил язык.

Впрочем, Алевтина пропустила мимо ушей его последнюю реплику.

Со второй бутылкой вышло иначе: вино показалось Миронову замечательным, и он им восхитился.

– Вот это настоящий продукт!

Алевтина взяла бутылку и для наглядности встряхнула:

– Между прочим, здесь такие же пузырьки.

– Да? – Миронов пригляделся, приблизив бутылку к свету торшера, прожевал пиццу, изрёк: – Это совсем другие пузырьки.

– Ах, вот как. Оказывается, пузырьки бывают разные. Другое вино, другой вкус, другие пузырьки?.

– А как же! – не сдавался Ефим Елисеевич, но про себя подумал: «Похоже, я уже пьян… изрядно!» – Мысль эта, однако, не вызвала в нём беспокойства. Ему было комфортно, и чувствовал он себя соответственно – раскрепощёно. – Послушай-ка…

– Да.

– Откуда вся эта забугорщина? – и он обвёл комнату рукой. – Может, расскажешь? Вкратце.

– Вкратце? – Алевтину, кажется, позабавила такая постановка вопроса, и она готова была уже рассмеяться. – А не рановато?

– В самый раз.

– Ну… что ж. Хотя, знаешь, неведение иной раз куда больше пленяет воображение. И удобнее даже. К чему нагружать… не лучше разве с чистого листа? – И тут же сама спросила:

– У тебя в детстве друзья-то были?

– Да, конечно. А что такое?

– Расскажи.

– А как же чистый лист?

***

Придя домой, Ефим Елисеевич выпил ещё водочки и… вспомнил почему-то вопрос Алевтины о друзьях детства.

– Хм. С чего бы?

Поглядел в окно затуманенным взором, встряхнул затем головой и пошёл к письменному столу.

«…пока Мироша болел и сидел две недели дома, он написал фантастическую повесть – можно сказать, от нечего делать. Вернее, он и раньше воображал себя писателем – обычно перед сном – наподобие Льва Толстого. А тут, как спала температура, заскучал. И стал сочинять по-настоящему, то есть принялся заполнять листы бумаги девственной белизны своими дремучими каракулями.