Пыль над городом. Избранное

И мне стало понятно наречье такое,

На котором вокруг говорят.

И услышал я крик осторожной синицы,

Бормотание древних стволов.

И вошла в мое сердце, ломая границы,

Радость жизни, лишенная слов.

Мой таинственный лес, мое черное поле,

Я на вас не смотрю, как слепой.

Про высокий восторг человеческой доли

Ты, Аленушка, песню не пой.

Откровение

Бессоницу прокляв, не давшую мне отдохнуть,

не зная что делать,

с постели я ночью поднялся.

Читать не хотелось,

по комнатам долго слонялся,

вздыхая о том,

что теперь уже сна не вернуть.

Нарочно, случайно ли

взял со стола карандаш

и стал рисовать

просто так – на обложке журнала.

Вернее сказать,

это только рука рисовала,

сама, без приказа, меняя вираж на вираж.

И что-то внезапно меня подтолкнуло –

смотри !

Я вздрогнул от страха,

хоть не был ещё суеверен:

то был твой портрет,

до последней подробности верен,

настолько, что словно светился тобой

изнутри.

Откуда-то как бы не я рисовал,

он возник.

Ожив на бумаге,

ты вдруг появилась без зова.

И странного много,

и много там было такого,

к чему до сих пор я

ещё до конца не привык.

Тяжёлой усмешки

не видел такой на губах,

красиво, но как-то иначе

очерчены щёки.

И волосы те же,

в знакомом спускаясь потоке,

не так, по-другому,

зловеще лежат на плечах.

Чрезмерно надменен

бровей показался разлёт,

и тень сладострастия

тайно его дополняла.

Я понял: всё то,

что в себе от меня ты скрывала,

теперь в обнажённой,

больной простоте предстаёт.

Без сна над портретом

всю ночь я тогда просидел,

и ужас меня до сих пор

не оставил минувший.

Не дъявол ли это,

как молния, в мозг проскользнувший,

так выстроил всё,

чтоб я душу твою подсмотрел?

Пропасть

Зачем так хрипло, пропасть,

ты под ногой поёшь

и ничего назад не отдаёшь?

Остры твои уступы, ведущие в ничто,

вокруг тебя покатое плато.

И лампочки мигают, сто тысяч огоньков,

покрытых тёмной копотью веков.

Мной выстрелила в пропасть

моей судьбы праща,

и я лечу под парусом плаща.

И по лицу мне воздух

бьёт и свистит в ушах,

как птица в приозёрных камышах.

Я шевелю губами, как будто заводной,

но не родится песни ни одной.

Мираж какой угодно,

самый ничтожный – пусть,

и мёртвой хваткой я в него вцеплюсь.