Мишенька Разуваев

– С безотраднинскими мужиками несчастье случилось, – начал Мишенька, присаживаясь на кровать, накрытую грязным халатом, и рассказал дяденьке всю историю о крестьянских лошадях.

Геронтий Иваныч расхохотался, забрызгал слюнями и закашлялся.

– О, отпрыск разуваевский, не узнаю тебя в твоих поступках!

Мишенька встал с кровати с досадой и болью на лице.

– Не смейтесь, дяденька, ей Богу мне не до смеху.

Дяденька переменил тон.

– Верю, товарищ! Дай руку мне! Твой тятенька подлец первостатейный! Он три рубля мне в месяц платит на водку, на табак и на одежду, как будто бы артист не может все три рубля в единый миг пропить!

Геронтий Иваныч затряс головою, закашлялся, засмеялся и добавил:

– А я, Мишенька, именно сегодня жалованье-то получил.

Дверь боковушки скрипнула. На пороге показалась Груня; она брякнула бусами, как лошадь сбруей, и сказала:

– Пожалте, Михал Семеныч, вас к себе Семен Иваныч требуют.

Мишенька порывисто поднялся на ноги и побледнел.

– Он сердит? – спросил он тревожно.

– Да как быдто бы не в себе. Они, слышь, безотраднинских лошадей с озимей загнали.

Мишенька вздохнул, почесал затылок, чмокнул губами и вышел из боковушки. В коридорчике его нагнала мать, худенькая и тоненькая старушка в темном платье, Пелагея Степановна.

– Мишенька, – подошла она к сыну, – тебя сам зовет, только ты, голубочек, поласковее будь. А? Будь, родненький, поласковее!

Мишенька сокрушенно махнул рукой.

– Ах, маменька, точно я виноват в чем; тятенька сам не знай чего наделает, а потом мне же достается.

Пелагея Степановна замахала руками.

– Тише, родненький, иди с Богом, а я тебе пойду, лепешек со сметанкой поджарю; може, с чайком покушаешь, как от самого вернешься? Покушаешь, родненький?

Мишенька махнул рукою.

– Какой тут чай!

Он вошел в кабинет к отцу. Отец-Разуваев сидел за столом и щелкал на счетах.

– 152 головы в округе, ну, хоть по рублю двадцати, итого 182 рубля 40 копеек, – говорил он, сводя итог.

При входе сына отец приподнял голову. Это был крепкий старик в длиннополом сюртуке и сапогах бутылками, с строгим лицом и длинною бородой. Он насмешливо кивнул седою головой.

– Покорно вас благодарим, сыночек; ловко вы наши антиресы блюдете. Мерси вам большое!

Глаза старика язвительно сверкнули.

– Еду я полем, – продолжал он, – и вижу: весь безотраднинский табун на наших озимях нагуливается.