Лотос Серебристый

Что это? Зависть? Но почему? Я ведь так люблю Джи, я так хочу, чтобы она была счастлива. А мистер Томпсон, это теперь стало очевидно, будет для нее отличной партией, он станет самым нежным, самым любящим мужем для моей Джи.

Я села на кровать и скинула с плеч зеленый плед, которым укрыли меня, сразу после того, как нашли на берегу.

Через некоторое время послышались звуки мотора, которые вскоре затихли вдали. Мистер Томпсон уехал.

– Как ты? – спросила Джи, осторожно открывая дверь.

Я уже сняла платье, оставшись только в сорочке и чулках и сидела на краю кровати.

– Ничего, – улыбаюсь, – страшно хочется помыться.

Джи приблизилась ко мне, в руках она держала небольшой круглый поднос со стоящей на нем высокой кружкой.

– Сходила на кухню и попросила нагреть тебе немного молока с корицей и гвоздикой, – Джи опустилась рядом со мной, – это поможет восстановить силы.

Я послушалась сестру, взяла кружку и начала пить. У молока был иной вкус и запах, чем у козьего.

– Как странно, Джи, тебе не показалось, что в доме слишком тихо?

Сестра кивнула, кладя поднос на столик возле кровати.

– Да, даже чересчур. И на кухне лао меньше, чем обычно. Стала спрашивать, куда ушли остальные – прячут глаза и бормочут под нос что-то нечленораздельное.

Тревога завязалась узлом в груди. Что-то не в порядке. Я посмотрела на туалетный столик и увидела брошь, о которую уколола палец. Дурное предчувствие в миг охватило все мое существо.

– Ах, Джи, не оставляй меня! – задрожала я, хватая руку сестры и стискивая ее. И прежде чем, мы успели перевести дух, отец ворвался в комнату и подлетел ко мне, оттолкнув Джи, он схватил меня за волосы и ударил по лицу, сильно размашисто, так что я свалилась на пол.

– Отец! – в ужасе вскричала Джи, бросаясь ко мне.

– Поди вон, Джия! – гремел отец, зеленые глаза его налились бешенством, лоб вспотел, он тяжело дышал, изо рта несло алкоголем. – Я наведу здесь порядок! Я наведу в этом чертовом доме порядок! – подлетел ко мне и снова схватил за волосы, больно оттягивая голову в бок. Я дрожала всем телом, левая щека горела огнем, глаза заволокли слезы. – Не смей реветь! Не смей! – орал отец, занося руку для еще одного удара.