Лотос Серебристый

По лицу Эдварда пробежала брезгливость, смешанная с ненавистью. Он коротко пожал руку Джона и бросил ее. Резко повернувшись, зашагал к выходу.

Я все это время стояла ни жива, ни мертва с похолодевшими от страха ладонями.

– Мистер Фейн, подождите! – кинулась я за ним.

Догнала его уже у машины, открывающего дверь.

– Прошу вас, не уходите вот так, – еле дышу от переживаний и бега, лицо раскраснелось, волосы рассыпались, а мне ведь хотелось показаться ему во всей красе, а получилось все так глупо. Так нелепо.

Смотрит жестко и холодно, из разбитой губы сочится кровь.

– Я думаю, на сегодня мой вечер закончен у вас, мисс Киара, всего хорошего, – отворачивается.

Вижу, что он в бешенстве, он зол. Но при чем здесь я? Разве можно уезжать от меня вот так?

– Прошу, позвольте хотя бы позаботиться о вашей ране, – говорю, протягивая руку и слегка касаясь уголка губ. Но он перехватывает мое запястье.

– Мне ничего не нужно от вас, Киара Марэ, – бросает холодно.

Сел в машину, завел мотор и уехал навстречу заходящему диску солнца.

Я потрясенно и раздавлено смотрела ему вслед. Теперь я совсем не уверена, что нравлюсь ему. Нет, то чувство сейчас в его глазах. Это была ненависть. Эдвард Фейн ненавидел меня.

Глава четвертая

Отец уехал с самого утра на дальние плантации. Обычно такие поездки занимают у него пару дней. А еще к полудни за Джи приехал мистер Томпсон на новеньком даймлере и увез в город, так как сестре нужно было забрать готовое платье у портнихи.

– Ты полюбила его? – спросила я ее в один вечер, когда она пришла ко мне в комнату. Мы уже выпили по кружке козьего молока с пальмовой патокой, надели длинные до пят ночнушки и теперь, поджав ноги по-турецки, сидели на кровати, с опущенным пологом.

При моем вопросе на красивом лице Джи появилась легкая улыбка.

– Мне хорошо с ним, Киара. Рой дает мне ощущение безопасности. И он так не похож на отца.

Я взяла ее руку и сжала.

– Ты не ответила – ты любишь его?

После небольшого раздумья Джи покачала головой.

– Нет. Не люблю. По крайней мере не той любовью, о которой мы мечтали. В ней нет страсти, нет сумасшествия, когда все внутри сгорает.