Невский проспект, или Путешествия Нестора Залетаева

– А! Нет, чтоб доложить своевременно! Ну, выпускай же! Ты своего дела решительно не знаешь! – продолжал он, выходя на тротуар. – Послушай, дворник, ты из здешнего дома?

– Как же-с, Нестор Филиппович! Я, чай, изволите знать, каждый вечер впускаю вашу милость в ворота.

– Помню, спасибо. А не знаешь ли ты хорошего человека: за каретой ездить?

– Хорошего не знаю-с!

– Ну вот уж ты и не знаешь! Мне хоть и не очень хороший… я тебе двугривенный – нет, два двугривенных дам, слышь?

– Не знаю-с! – подтвердил дворник.

– А если узнаешь, пришли ко мне. Я тебе тридцать… пять копеек серебром на конф… на водку, слышь?

– Слышу…

– Ну, то-то! Гей – извозчик! Завтра приезжай ко мне ровно в двенадцать часов пополудни. Слышь? Да скажи хозяину, что ты мне не нравишься: пусть пришлет другого, и лошади мне не нравятся – пусть переменит, я не люблю лошадей красного цвета…

– Да господь с вами, барин: какого они красного цвета? Они просто пегие – оттого и называется всюду – конь пегой масти!

– Я о том и говорю – конь пегой масти! Только я не люблю пегих коней.

– Зеленых вам, что ли-с?

– Ну вот, ты уж стал и грубить мне. Толком я тебе говорю, что мне нужно других, особенных лошадей – пусть будет одна серая, другая… ну и другая пусть серая, и обе пусть серые, или даже черные – или там караковые, ну вот, их-то я и спрашиваю: ведь у твоего хозяина есть такие лошади, караковые?

– Не знаю-с!

– Пусть он достанет у соседа, если у него нет, а мне непременно нужны – слышь? Мне никак нельзя – ступай! А я тебе пятиалтынный на орр… Ну! С богом!

III.

На следующий день Залетаев предался важному и глубокому труду. Сняв со стола самовар и всякую посудину и разложив на нем несколько листов писчей бумаги, он принялся писать, рисовать, сочинять, одним словом, созидать гигантский проект… визитной карточки. Ясно, что труд был велик и требовал долготерпения, а о способностях и говорить нечего.

Добрых три часа употребил Залетаев на исполнение своего проекта, перепачкал десть бумаги – измучился и пал в бессилии под бременем собственной мысли. Так иногда художник, пораженный величием своей идеи, – не может управиться с материальным, механическим трудом, в котором хочет проявить ее, и, сбившись, спутавшись в бесконечность ее нитей, – производит нелепость, называемую в просторечии очень хорошенькою вещью.