Максимовна и гуманоиды

Он бросил в сторону «плазмомет», и словно рак пополз в сторону выхода. Из—под шапки он смотрел по сторонам и понимал, что буквально через мгновение, и месть горемыкинцев будет для него жестокой и болезненной.

– Мочи урода, – услышал он боевой клич. Толпа, забыв, про инопланетян, двинулась на него стараясь получить ответ.

– А че… Я ничего… Оно само стрельнуло, – стал оправдываться кузнец, пробираясь к выходу.

Тетя Соня, уборщица клуба первого уровня появилась нежданно. Увидев голый ствол и кучу обрезанных веток с игрушками, поняла всё… Выдернув из метлы деревянный черенок, она с нечеловеческим криком бросилась на возмутителя спокойствия, и стукнула ему палкой по хребту.

– Ой, мама, – успел проговорить кузнец.

Он понял, что это был сигнал, и сейчас последует расплата за совершенное деяние.

Народ был в шоке. Участники карнавального дефиле смотрели, то на голый ствол, то на рассвирепевшую бабу Соню, то на улепетывающего Прохора, который в позе уползающего рака двигался прочь из клуба.

– Бей гада! Он нам праздник испортил…

Молодежь одержимая чувством справедливости бросились на кузнеца, как бросаются пчелы на медведя, влезшего в дупло за медом.

– Ой, ухи мои ухи, – заверещал Прохор, прикрывая огромными ручищами свои уши. – Не по голове! – кричал кузнец. – Только не по голове! Завернувшись в расстегнутый полушубок, он забился в угол, продолжая что—то кричать, но его уже ни кто не слышал.

– Получай, гад! Извращенец, – орал кто—то из толпы.

В эту секунду авторитет кузнеца Прохора, как мастера молотка и огненной стихии, рухнул ниже плинтуса. Свернувшись в позу вареной креветки, он еще сильнее забился в самый угол помещения, оставив для нанесения побоев, только мышечную зону ягодичного отдела. В такой позе Прохор лежал несколько минут, пока кто—то из односельчан не увидел, валящуюся пластиковую челюсть «графа Дракулы».

– Люди, вы что звери, – заорал истошный женский голос.– Да вы ему зубы выбили.

Толпа в ужасе отпрянула. Тело, замотанное в полушубок, вытянулось на полу напоминая труп убитого Голиафа. В эту минуту Прохору было, как никогда больно. Больно не телом, больно было душой. Он даже не мог понять, за что добропорядочные односельчане так непристойно над ним поглумились.