Книга дождя. Повесть

– Да, вот так, да… хорошо. Входи… – и медленно, нараспев: – Я наклоняюсь, протягиваю руку между ног и достаю до твоей мошонки. Обхватываю нежно её пальцами…

Говорила, как это всё выглядит в реальности: домашние все спят, она сидит запершись на кухне, широко расставив ноги, одна – на низенькой табуреточке. Трогает себя. Подносила телефон к промежности, и я слышал завораживающее чмоканье – как чмоканье детских сапожек по осенней слякоти… Солнце мягко запуталось в волосах. Ветер и воспоминания. Её чуть припухлые губы полуоткрыты, будто выпускают из себя невинный и незримый возглас – как знак всепрощения и любви.

Ко всем. Ко всему.

Потом мы разругались из-за чего-то. То ли я что-то наговорил спьяну, то ли ещё что – не помню.

3

Мне нравится жить так, будто до меня и не было никакой поэзии. Мне нравится думать, что это – моё изобретение. Ведь её столько во всём, чего касаются мои руки и взгляд! В ней самой нет людей – но есть их цветение.

Вся моя жизнь проходила в тени домов, под сенью зданий.

А улицы были как крёстный путь.

Поэма моего бытия – она странная и печальная. В 13 лет я прочёл «Исповедь» Л. Н. Толстого. И для меня открылся тёмный, но завораживающий мир инсинуаций смерти, наполненных непостижимостью собственного отсутствия. В этом было что-то от детских ночных посиделок где-то в пионерском лагере или в деревне у бабушки, куда съезжалось много родни, много детворы. Когда те, что постарше, пугали младших страшными, душераздирающими историями. Сознание тогда смешивалось с темнотой, прерываемой лишь слабыми вспышками фонаря за окном, наполнялось ветром и сладкой жутью.

Успокаивал дождь. Успокаивал рассвет, его предчувствие.

4

Через два года после освобождения я женился. Родился сын. С женой познакомились на стройке: работали в одной бригаде штукатуров-маляров. Она была ровно на десять лет младше. Почти что девочка.

Жили в старом полуразвалившемся двухэтажном деревянном доме, где из всех прорех глядели печальные, а то и трагические судьбы живших здесь прежде.

Забегая чуть вперёд, скажу, что здесь же, на втором этаже, повесилась три или четыре года спустя мать жены. Совсем не старая ещё, миловидная женщина. Пила сильно, несмотря на всю внутреннюю борьбу свою и многочисленные «кодировки». Интересовалась магией: я видел книги, которые она собирала. Тогда, рано утром, когда нас с женой крикнули наверх, она, уже освобождённая от удавки, лежала на полу. Лицо опухло и едва заметно отливало синевой.