Дурдом – это мы

Однако впечатление портил лёгкий, но неистребимый запах затхлости, сырости, напоминавший, что шеф сидит всё-таки в подвале, что черногородские сточные воды пронизывают грунт со всех сторон.

Районская «Волга» стояла прямо перед окошком. Мамуля видел, что на заднем сиденье полулежит больной. Глаза его были закрыты, руки спрятаны в карманы. Поза напряжённая, губы сомкнуты. «Галлюцинирует». Братья стали вытаскивать его из машины, загородили его, однако было ясно, что он упирается.

Но один из братьев стоял в стороне, сплёвывая кровь из разбитой губы, а другой в это время скручивал безумному руки длинным разорванным шарфом.

Профессор вернулся к столу, нажал кнопку селектора:

– Пошлите санитара, пусть поможет.

Потом обратился к отцу:

– Значит, говорите, и мать у него болеет?

– Да, профессор, вот уже 21 год, через год после его рождения с ума сошла.

В общем, картина была ясная.

– Отведите его прямо в отделение, – распорядился Мамуля. Он черкнул назначения больному и, передавая их Изе, распрощался с родными:

– Вы можете идти. Завтра он будет спокойнее, разберёмся, вылечим, всё в наших силах.

– Спасибо, спасибо, профессор.

И вот теперь этот больной лежал в отделении у Виктории. Был он в отличие от вчерашнего бледен и неподвижен. Надо сказать, что в давние времена безумных лечили холодной водой, цепями, клизмами. Попозже – опием, снотворными. Но переворот в психиатрии сделало изобретение нейролептиков. И самым надёжным, самым проверенным был музизазин, благодаря которому больные не только успокаивались, но и могли жить дома, среди родных, не терзая их своими выходками.

Доставленному вчера больному сделали уже четыре инъекции музизазина, согласно назначению Мамеда Мамедовича. И ангел смерти Азраил в который раз влетел в это ветхое строение и реял теперь под потолком, ожидая исхода.

Виктория вчера никуда не торопилась и могла более внимательно, чем профессор, присмотреться к больному.