Горсть океана

– Я дам, ладно, – бригадир никак не мог ухватить мелочь – слишком твердыми и грубыми были его пальцы, рассердился, крикнул, – Возьми! И что б все отнес мамке!

Я сжал монетки в разом вспотевшей ладони.

Мы с Викой ушли к пилораме, сели на бревнах.

– Я люблю деревню, – сказала Вика, – устанешь ляжешь в траве, цветами пахнет… А ты?

– У нас песок, трава не растет, – ответил я и лег на бревно.

– Ты правда поезда не видел? – спросила Вика.

– Ни поезда, ни яблонь, – Вике мне почему-то было легко в этом признаться.

– Увидишь еще, – Вика вздохнула. – А мне у вас все равно нравится.

– У нас хорошо, – согласился я, – море, теплоходы…

Мы замолчали.

Вика смотрела на мои брюки, они были коротки. Сквозь рубашку я чувствовал шершавую и теплую кору лиственничного ствола.

В весенние штормы я часто ходил к старой разобранной на дрова пристани, цеплялся за сваи, поджимал ноги от катившей грозно волны, и, когда она, распластавшись по берегу, стремительно отступала, казалось, что бревно, на котором вишу, летит в море.

После штормов в песке часто обнажались позеленевшие монеты – это сезонники, уезжая, бросали их в волны.

– Знаешь, – я сел и обхватил колени, – раньше я думал, что пемза получается из морской пены. Весной ее тучами гонит на поселок.

– Дим, давай купим тебе костюм, а? – сказала вдруг Вика.

Я посмотрел на нее. Жаль, что у нее такие простые глаза и такие простые волосы. Она быстро отвернулась.

– Матери пальто к зиме нужно, – сказал я.

В продмаге, примеряя на себя пальто для моей мамы, Вика фыркала, надувала щеки, оттягивая просторные полы, но, глянув в зеркало, покраснела, торопливо выбралась из тяжелого пальто.

Взяли серое, с меховым воротником.

Когда мы шли по улице с большим свертком, на нас смотрели, Вика вдруг загрустила и отказалась войти в дом, хотя сама напросилась в гости.

Я развернул сверток, мать охнула, сказала, смеясь и плача:

– Непривычно, мне никто еще ничего не дарил…

Я пошел в кино, вернулся поздно, осторожно, чтобы не разбудить мать, прошел в комнату и чуть было не вскрикнул от неожиданности – в простенке стоял человек.

В кухне взял из-под газеты хлеб.

Заскрипела кровать.

– Дима, не ешь один хлеб, – попросила мать. – Я киселя сварила.

– Мама, ну зачем ты вернула пальто? – быстро сказал я.

Мне было жаль ее, жаль себя, и в тоже время как-то странно до грусти хорошо.