Горсть океана

Через ее лицо, расправляя морщины, бежала быстрая грозная тень.

– Эй, ну-у… Братья! – жалобно крикнул ты. – Кто-нибудь…

Ввалились гурьбой, Соловей быстро приник к ее груди ухом.

– О-е-ей, мамочки родные! – криком рвала душу Варя.

– Молчать! – отрезал Соловей. – Аптечку! Бегом!

– Какую аптечку? Где аптечка? – голосила Варя.

Соловей, оттолкнув ее, бросился вон, вернулся, на ходу потроша автомобильную аптечку.

Вы с надеждой смотрели на него: пальцами раздвинул ей зубы, поднял язык, сунул таблетку.

– Иди сюда, – позвал он Варю.

– Ой, мамочки, боюсь…

– Иди сюда, дура, – он так дернул ее книзу, что она со стуком упала на колени, – если не очнется сейчас, дыши ей в рот, дыши!

– Не умею я, ой, не умею, – ревела, мотая облитым слезами лицом Варя.

Вы пошли за Соловьем, Алеша сел к нему в машину, а ты некоторое время бежал за ними, держась за капот.

Вернулся в дом – как в могилу. Осторожно, не чуя тяжести, перенесли мать в спальню.

Соловей и Алеша вернулись с врачом. Врач выгнала всех, и вы, одинокие, столпились на кухне.

Соловей ссыпал в бак для белья смородину, она не вмещалась, он давил ее безжалостно, по локоть топя в ней руки, выволок бутыль со спиртом, грохнул ее во дворе…

– Как же так, Илюшенька, как же это? – причитала Варя.

– Это я, – покаялся ты, – я только прощения попросил… попросил, – чем-то горячим грубым перехватило горло, – что мы мамой никогда не звали…

– Ой, убил, убил! – кинулась Варя, ударила кулачками по поникшей голове.

– Мать она нам, – сказал Алеша, – будем звать ее мамой, повыкали…

– Будем, – сказал ты.

– Будем, если не… – не договорил Никита.

– Живая ваша мама, – весело сказала врач с порога.

Вы увидели, что врач совсем еще юная женщина. Радуясь, она подошла к вам и облегченно оглядела простыми глазами. Алеша быстро обнял ее, она не смутилась, подождала и сказала:

– Глубокий обморок… сердечно-сосудистая дистония…

Варя вас к матери не пустила, взяла ее на себя, и вы согласились.

Никита, Алеша и зять уехали с врачом, тебе не с кем было разделить радость, ты ходил вокруг дома, трогая теплые стены, потом присел под открытыми окнами, чтобы быть поближе к родным голосам.

В сумерках так чисто и ясно светились в пол-оконницы белые занавески.