Книга песочницы. Рассказы и повести

И чрезмерно подробный рецепт с неба упал и адов огонь воспылаши на всю духовку. Маргарину хоть подмышкой ешь, да сковороды тефлоновые из фторопласта номер четыре, на коих грешники не подгорают! «Пеки, – глас из заоблачной тьмутаракани, – пеки, неофит офигевший! Пекин подивится твоему кулинарному искусству, и Вавилон общий язык вспять изрыгнёт!»

И отправился Фёдор в лесопосадку за ёжиком. Видит чудо: куст измороси, а под ним унитаз мраморный, а на унитазе том ёжик девоглазый. Женщинским взором смотрит, словно вещает следующее: «Не ешь, не ешь меня, обращусь в красотку из какого хошь порножурнала, ночку проведём дружно и оргазмизованно».

Фёдор аж всплакнул от досады. Чёртово воздержание, каких токмо видений не нашлёт на тебя нечистый в выдумке своей! «Ты ёжик, – сказал только строго и убедительно. – Ёжик ты, и отец твой был ёжик и мать ежиха, и вообще ты мужеского полу, не срамись».

Тут рухнул животный к ногам его: «Прости, батюшка, грешен! Бес попутал, коих тираж высок при нынешнем уровне техники!» Не стал Фёдор поднимать его, по вкусу пришлось ему иглоукалывание медицинское у стоп натруженных, и мазохизм ёжиков – явление необычное для нашей скудной фауны.

– Отпускаю не только грехи, но и тебя целиком, – улыбнулся. Ёжик возрадовался и вдруг о подарке для Аркадьевой заговорил:

– Есть тут семейка барсучья. Чуждой идеологией живут. Ты их стуши.

– Неможно, – простёр ладошки отец Фёдор, – неможно животинку божью варить. Я это токмо понял.

3. Федина любовь

Федя Пухов любил писать рассказы Чехова. Особенно «Каштанку». Горько смеясь над тем, что Каштанка адресовала письмо «на деревню живодёру», он с гордостью осознавал, что никогда не сделал бы подобной глупости. Федя гордился тем, что выше Каштанки по уровню интеллекта и по нахождению на эволюционной лестнице, несмотря на практически идентичный ДНК.

Федя частенько надевал пенсне и подписывал свежий рассказ гордой фамилией Чехов. Вспоминая о том, сколько труда он вложил в тома своих сочинений, юный гений вздрагивал, пугался и лез под стол. Оттуда доносились его истерические вопли:

– Неужели это я? Мамочка! Прости, боже, я больше не буду!

Слегка успокоившись, писатель, стараясь не царапать линолеум нестриженными коготками, семенил к своей миске, что росла возле печи.